Александр Пензенский – Улыбки уличных Джоконд (страница 25)
– Ты что, думаешь, что на тебя напал Отрепьев?!
Зина снова замолчала, перевела на Маршала влажные глаза:
– Костя, у него был с собой нож. Я налетела на него, и он выпал. Он прятался в арке с ножом в руке.
Ретроспектива-4. Уроки любви
– Почему ты молчишь?! Где ты была вчера весь вечер? Маша сказала, что тебя нет! Я ждал! Настя!
Николай сидел на стуле, смотрел на скатерть, не решаясь поднять взгляд. Он боялся встретиться с Анастасией глазами, боялся, что увидит в них ответ. По скатерти ползла жирная зеленая муха, подбираясь к блюдечку с вишневым вареньем. Не выдержав молчания, он вскочил, задержался на пороге, ожидая оклика, и, не дождавшись, выскочил на крыльцо, хлопнув дверью. Чуть не попав под лошадь, перебежал улицу, обернулся на дом – дверь оставалась закрытой, лишь наверху, в детской, качнулась занавеска. Опять Маша подслушивала.
С того самого памятного рождественского вечера прошло уже полгода. Дико студеную зиму сменила половодная весна, а после и сухое с самого начала лето. И все эти месяцы Николай жил в раю.
А в тот вечер Анастасия Игнатьевна (хотя тогда он еще не знал ее имени) привезла его в небольшой особнячок в каком-то переулке, молча провела на второй этаж. Посреди огромной комнаты стояла наполненная ванна, горели свечи, в углу уютно трещали в камине поленья. О том, что случилось дальше, он разрешал себе вспоминать, только оставаясь один – было страшно, что кто-то подслушает его мысли. Старшие ребята много раз рассказывали про свои любовные подвиги, но теперь он твердо знал – все врут!
Он вернулся в корпус под самый отбой, отмахнулся от расспросов Сыча, молча разделся, укрылся одеялом и отвернулся к стенке. И всю ночь лежал, глядя перед собой. Ему казалось, что его горящие уши освещают всю спальню. Когда стена из черной стала сначала светло-серой, а потом белой, он так же молча поднялся с кровати, оделся, заправил постель и отправился умываться. Весь день прошел в привычных уже заботах, а вечером Сыч подкараулил его в умывальне, прижал к стенке.
– Ну что? Было?
Николай выдохнул:
– Было.
И весь обмяк, будто кто порвал натянутую внутри струну. Сыч смотрел на него с восхищением и завистью.
– И как? – прошептал приятель.
– … об косяк! – огрызнулся Николай, оттолкнул Сыча и вышел в коридор.
Юрка догнал его, засеменил следом, время от времени то с одного, то с другого бока забегал вперед, заглядывал в лицо и бормотал:
– Коль, да ладно тебе. Чего ты. Ну не рассказывай, раз не хочешь. Просто страсть как интересно!
Но Николай молча дошел до спальни и так же, как и вчера, лег и отвернулся к стене.
На следующий день чуть было не влетело от историка. Коля лишь по тычку в бок от соседа понял, что его вызывают отвечать. Проходили историю освобождения Москвы от поляков, но Коля после двух бессонных ночей отвечал вяло, поменял именами Минина с князем Пожарским и чуть было не схватил неуд. Однако Викентий Сергеевич внимательно посмотрел на мямлящего кадета поверх очков и направил в лазарет.
В белом кабинете фельдшер равнодушно простучал спину, послушал холодной трубкой дыхание, повертел в руках голову, заглянул в рот и выписал какой-то микстуры и освобождение от занятий на два дня.
Выйдя с рецептом и увольнительной за ворота училища, Коля доплелся до Большой Покровской и остановился в нерешительности. К аптеке, снабжавшей снадобьями аракчеевских кадетов, следовало повернуть налево, к Новой площади[26]. А санки, на которых оне позавчера прибыл к вратам рая, увезли его вправо, к Кремлю. Если бы он запомнил адрес, никаких сомнений не было бы – он бы уже мчался бегом, глотая ледяной ветер. Но в каком из прилегающих к Покровке переулков стоял тот особняк, он не знал. Тяжело вздохнув, он сунул бумажки в карман шинели и побрел в сторону площади.
Аптекарь был занят с посетительницей, потому Николай принялся изучать содержимое стеклянных шкафов, вчитываясь в латинские названия.
– Этой порции должно хватить на пару месяцев, Анастасия Игнатьевна.
Анастасия Игнатьевна! У Николая перехватило дыхание. Не чувствуя ног, он повернулся – и наткнулся на ее взгляд, насмешливый и чуть удивленный.
– А ведь это, пожалуй, судьба, – чуть слышно произнесла она и, звякнув дверным колокольчиком, вышла. Николай, не дав закрыться двери, вышел вслед за ней. На полу у стеклянного шкафа с разноцветными пузырьками остался валяться смятый рецепт.
Почти полгода все было просто чудесно. Анастасия была дамой весьма современных и смелых взглядов, совершенно не признававшей социальной роли, отведенной патриархальным обществом женщине. Она не стеснялась появляться с юным любовником на людях, не краснела от осуждающих взглядов и не отводила глаз, обедая с ним в «Савое», заказала ему полный гардероб – одних мягчайших сорочек полдюжины, а на пасхальные каникулы свозила в оперу в Москву.
Поначалу Николай сильно робел и смущался своего такого приживальщицкого положения, но завистливые взгляды товарищей вкупе с рассудительными успокаивающими речами Анастасии наводили мир в его мыслях. В конце концов, он совсем скоро выпустится из корпуса, станет офицером и сможет себе позволить жениться на любимой женщине – разница в возрасте между ними была, как выяснилось, совсем незначительной, молодой вдове едва сровнялось двадцать два года. Смущало единственное обстоятельство – Мария, четырнадцатилетняя падчерица Анастасии. С ней он встречался в каждый день, когда посещал заветный дом, получая всякий раз изрядную порцию ненависти в испепеляющем взгляде.
Прошла весна, жаркое волжское солнце высушило залитые половодьем берега, пришли летние каникулы. Первый раз в жизни Николай не ждал их наступления, потому как это означало, что нужно будет ехать домой, к родителям. А значит, разлучаться с любимой. Под ложечкой ныло нехорошее предчувствие, объяснить которое он себе не мог. И подманил беду, накликал горбатую.
Вернулся в середине лета, на две недели раньше срока, наврав родителям про подготовительные сборы. Забежал в училище бросить деревянный чемодан и умыться с дороги и столкнулся на пороге с Юркой. Сыч был сиротой, обычно каникулы проводил или в корпусе, или у кого-нибудь из друзей. В это лето, видно, приглашения ни от кого не последовало.
На бегу бросив «привет», Николай кинул чемодан на пол, задвинул ногой под кровать и развернулся обратно к двери.
– Коля, погоди!
Юрка смотрел нерешительно, будто уже пожалел о том, что задержал друга.
– Чего тебе? Некогда мне.
Юрка шмыгнул носом – была у него такая привычка, когда он волновался. У доски всегда так себя вел: скажет два слова – и шмыг со свистом.
– Погоди, Коля, сядь.
Нехорошее предчувствие пробежало между лопаток холодной рябью. Он сел на кровать, попробовал приготовиться.
– Барыню твою я вчера на ярмарке видел. Под руку с каким-то хлыщом прогуливались, а потом кофий с пирожными пили.
Сердце бухнулось на пол.
– Из наших кто?
Сыч замотал нестриженой башкой.
– Не, незнакомый.
– Что ж ты, следил за ними?
– Ну я увидел ее в рядах и да, последил чуток.
Юрка еще раз шмыгнул и замолчал, сочувственно глядя на Николая. Тот сжимал кулаки и не сводил взгляда с коричневого сучка на половой доске. Потом встал и молча вышел.
Глава 18. Вести с морей
Константин Павлович крикнул извозчику, чтобы ждал, рванул на себя тяжелую входную дверь участка, не здороваясь, рявкнул дежурному:
– Ключи от канцелярии! Быстро!
– Что случилось, Константин Павлович?
Маршал обернулся на голос – на лестнице с вопросительным выражением на лице стоял Филиппов.
– Отрепьев! Накануне нападения на Зину он караулил ее с ножом у дома! Вы знаете, где он квартирует?
Филиппов отрицательно покачал головой. Вернулся дежурный с ключами, и они спустились в канцелярию. Поиск формуляра в структурированной по алфавиту картотеке занял пару минут, а еще спустя минуту Маршал под цокот копыт и частое щелканье кнута пересказывал Владимиру Гавриловичу Зинин рассказ. Филиппов хмурился, щурил глаза, но слушал молча. А выслушав, снова покачал головой:
– Неправдоподобно все это, голубчик. Какая-то охота на ведьм. – Высказывая отношение к этой версии, он даже фыркнул. – Ну какой из Отрепьева маньяк, он на собственную тень наступить стесняется. Может, и правда для обороны нож купил?
– Может, – кивнул Маршал. – Но проверить нужно.
– Тут вот еще что, Константин Павлович. – Филиппов в задумчивости почесал шершавый подбородок. – Помните, я в порты рассылал запросы, не бывало ль у них нападений на уличных девушек? Я как раз сейчас разбирал депеши. В Риге и Кенигсберге в начале года и весной фиксировались случаи нападения на «желтобилетниц».
– И когда было последнее?
– В середине апреля.
– А когда у нас появился Отрепьев?
– Кажется, в мае. – Филиппов зашуршал страницами формуляра. – Точно, семнадцатого, под Вознесение.
Под крышу облезлого дома в Лештуковом[27] переулке поднимались тихо, чуть не на цыпочках, долго стояли у створчатой двери, прислушиваясь, стараясь уловить какие-либо звуки внутренней жизни. Но было тихо. Тогда Константин Павлович, уже не таясь, подергал ручку, а после и вовсе несколько раз громко приложился кулаком. Ничего, опять тишина. Но скрипнула соседняя дверь, поверх цепочки высунулась старушечья физиономия:
– Чего молотите? Нету там никого. Неделю уж почитай не появлялся.