Александр Пензенский – Улыбки уличных Джоконд (страница 24)

Маршал скривился:

– Обычные пьяные разговоры отвергнутого юнца.

Но Филиппов поднял руку, останавливая помощника:

– Сотрудник господина Свиридова заявил, что его собеседник не пил. Извините, Александр Павлович, продолжайте, пожалуйста.

Тот кивнул, снова уткнулся в записи:

– Помимо этого юноша уверял, что полиция никогда не разыщет убийцу из гостиницы «Дунай», а он на месте правоохранителей не наказывал бы его, а выдал премию и охотничий билет, чтоб вовсе истребить эту нечисть. Про нечисть – это цитата.

– В «Дунае» убили Герус, – кивнул Маршал. – Есть приметы этого типа?

– Слабоваты приметы: борода без усов, шляпа на пол-лица, голос низкий и сиплый. Представился Вадимом Кровяником. Трактирщик сказал, что он бывает у них часто. О себе говорит, что дворянин, но служит матросом из-за каких-то жизненных обстоятельств. По его словам, между рейсами живет в ночлежке у Макокина. На Полтавской улице.

Константин Павлович снова поднялся на ноги:

– На Полтавской?! Она же выходит на Калашниковский! Надо же срочно туда ехать! Вы отправили людей?

– Константин Павлович, мы там были. Вы уж извините, что без вас, – улыбнулся Филиппов.

– Когда же вы успели?

– Так уже почти час дня. Мы вас после вчерашних приключений не стали тревожить.

Поняв, что не все выстрелы пушки ему приснились, Маршал посмотрел на часы, удивился расположению стрелок, снова повернулся к Свиридову:

– Я так понимаю, что у Макокина никакого Кровяника вы не застали.

Свиридов кивнул:

– Совершенно верно. Более того, в списках постояльцев нет такого имени.

В больнице все было по-прежнему: неживой свет в коридорах, суетливые нянечки, усатый истукан-городовой у Зининой палаты. Константин Павлович махнул на вскинутую к козырьку руку, потянул на себя дверь и замер: у Зининой кровати сидел Нейман – и это бы еще полбеды, но он держал ее за руку! Второй рукой Зина закрывала лицо – плакала. Маршал нахмурился, замешкался, не закрыть ли дверь, понял, что потерял время и теперь и вовсе выглядит все так, будто он подглядывает, покраснел и кашлянул.

Нейман вскочил, увидев его, а Зина не обратила никакого внимания, продолжая плакать – лишь прижала к лицу и вторую, освободившуюся, руку.

– Дежурный! – крикнул через плечо Маршал. – Почему в палате посторонний?

– Так ведь барышня сама попросила впустить, когда услышала голос, – забормотал городовой.

Нейман дернулся к двери, обернулся на Зину, вернулся, потянулся было к руке, но не осмелился дотронуться при Маршале, снова посмотрел на него:

– Простите, Константин Павлович. Я лишь беспокоился о Зинаиде Ильиничне. Я уже ухожу.

– Да уж, сударь, извольте. – Маршал раскрыл пошире дверь.

– Николай Владимирович, спасибо, что зашли справиться обо мне. – Зина говорила тихо, но спокойно, будто бы и не плакала мгновение назад. – Ступайте. Приходите завтра. Константин Павлович не станет возражать, ведь правда?

Маршал снова покраснел и с готовностью кивнул. Нейман наклонился за шляпой, попрощался и вышел, а Константин Павлович затворил дверь и нерешительно обернулся – рассказал или нет Нейман Зине о том, что видел его вчера в ресторане с Агатой? Или все ограничится выговором за несдержанность. Но Зина молча смотрела на него то ли грустно, то ли нежно.

– Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, лучше.

– Могу я сесть?

– Конечно.

Он подвинул стул, сел, положил шляпу на прикроватный столик.

– Прости меня, я был груб с твоим… другом.

– Я уже привыкла, что ты грубиян, – улыбнулась Зина, и Маршалу стало немного легче дышать.

– Просто я не могу себе представить, как бы я пережил, если б тебя у меня отняли. Да и визиты этого юноши меня, откровенно говоря, тоже не радуют.

Зина сжала его ладонь, снова улыбнулась:

– Этот юноша в меня влюблен. И тут ему можно лишь посочувствовать. Потому что я, увы, люблю одного косноязычного грубияна-полицейского.

За дверью послышались два голоса: один низкий и басовитый, судя по всему, городового, а второй помоложе. Сначала разговор звучал приглушенно, но постепенно громкость его повышалась, будто кто-то медленно разворачивал граммофонную трубу в сторону Зининой палаты. Наконец молодой голос совсем перешел на крик:

– Отодвинься, болван, я сам из полиции!

Послышалась возня, потом будто кто-то ткнул во что-то мягкое, молодой голос охнул. Константин Павлович подошел к двери, выглянул в коридор и увидел странную картину: на полу сидел, держась одной рукой за глаз, а второй прикрываясь от нависающего над ним городового, какой-то оборванец, а полицейский уже пытался вытащить из длинных ножен шашку, наливался кровью, багровел и оттого, видимо, с задачей этой не справлялся.

– Отставить, Тищенко! Вас сейчас удар хватит, а мест в больнице свободных нет! – Городовой вытянулся во фрунт, а Маршал повернулся к оборванцу, подал тому руку: – Что за вид, господин Отрепьев? Вы будто по ночлежкам неделю шлялись.

Николай Антипович неловко ухватился за протянутую руку своей свободной левой, поднялся, продолжая прижимать к ушибленному глазу правую, но Маршал решительно отодвинул ее, посмотрел на наливающийся лиловый синяк и скомандовал:

– Срочно идите на пост, вам нужна свинцовая примочка.

Но Отрепьев бешено замотал немытыми патлами, сбиваясь, быстро заговорил:

– Подождите. Я только что узнал. Вы правы, я по ночлежкам… По притонам, трактирам… Думал, выслежу… Вы бы только видели, как там живут… Горький еще приукрасил… Что с Зинаидой Ильиничной?! Она жива?!

– Успокойтесь, Николай Антипович. Все в порядке, она уже вполне сносно себя чувствует. Угрозы для ее жизни нет. Тищенко, намочите хотя бы для господина Отрепьева платок, надо хоть как-то минимизировать последствия вашего геройского поведения.

Городовой рысью припустил в сторону уборных, а Отрепьев плюхнулся на стул и с облегчением провел ладонью по лицу. Правый глаз его уже заплыл и не открывался, но и левым он моргал очень медленно – видно, спало напряжение и навалилась на человека накопившаяся за дни и ночи трактирных похождений усталость. Константин Павлович пару минут понаблюдал за этим процессом, но когда и левое веко замерло в закрытом положении, наклонился к сидящему, невольно покривился на собранные по трактирам и ночлежкам запахи, потормошил засыпающего Отрепьева за плечо:

– Ступайте домой, Николай Антипович. К Зинаиде Ильиничне я вас все равно сегодня не пущу. В таком виде. – Юноша кивнул, поднялся и медленно поплелся к выходу. Маршал проводил взглядом ссутуленную спину, окликнул: – Николай Антипович. – Отрепьев замер, не оборачиваясь. – Вы тоже ее любите?

Так же не оборачиваясь, совсем без пауз и раздумий, Отрепьев кивнул, натянул на грязную голову картуз и скрылся за дверью.

Константин Павлович какое-то время смотрел туда, где скрылась скорбная спина письмоводителя, потом пробормотал:

– Прямо собачья свадьба какая-то…

Но тут же устыдился своих слов, обернулся, не слышал ли его кто. По коридору так же на полусогнутых ногах бежал Тищенко с мокрым платком в вытянутой руке.

– Спасибо, но господин Отрепьев вас не дождался. Ничего, сам как-нибудь справится.

Маршал вернулся в палату. Зина лежала с закрытыми глазами, но на скрип двери повернула голову, посмотрела на вошедшего:

– Кто там скандалил?

Константин Павлович снова сел на свой стул, взял девушку за руку – к его радости, она не стала возражать.

– Отрепьев отыскался. Приходил о тебе справляться.

Зина нахмурилась, будто пыталась что-то припомнить:

– Отрепьев? Николай Антипович? Он пропадал?

– Да, с того самого дня, как на тебя… Как ты… Что случилось? Ты побледнела. Позвать доктора?

– Не надо доктора. – Зина попыталась сесть. – Помоги мне.

Константин Павлович усадил ее на кровати, сунул под спину подушки, обеспокоенно вглядываясь в ее лицо, но она смотрела прямо перед собой, в стену, будто вспоминая что-то.

– Костя… Я не до конца уверена… Но… В общем, я не думаю, что это он, но все-таки. Когда на меня напали, мне еще тогда показалось…

– Зина, господи, да говори уже!

Зина сжала руку Маршала, несмотря на просьбу, помолчала несколько секунд, но все-таки продолжила:

– В тот вечер, перед нападением, когда мы с тобой поссорились… Я столкнулась в арке с Отрепьевым. Он точно кого-то ждал. Я подумала, что тебя, но теперь…