Александр Пензенский – Улыбки уличных Джоконд (страница 20)
– Господин Нейман? – вовремя вспомнил Константин Павлович. – Что вам здесь нужно?
Молодой человек, узнав Маршала, перестал рассматривать двери и бросился к нему.
– Это правда?! Где она?! Она жива?! – лихорадочно теребя лацканы пиджака Маршала, затараторил Николай Владимирович.
Константин Павлович крепко взялся за обе руки юноши, намереваясь решительно пресечь такое вольное обращение, но тот и сам как-то резко обмяк, опустился на один из стоящих вдоль стены стульев, закрыл лицо руками и затрясся.
Подождав деликатно с минуту, пока молодой человек вернет себе самообладание, Константин Павлович уже мягче спросил:
– Откуда вы узнали о случившемся?
Нейман поднялся, молча вытащил из кармана сложенный вчетверо листок «Петербургской газеты» и ткнул в нижнюю часть страницы.
Маршал развернул, пробежал глазами по строчкам:
«Около 7 часов вечера в Александровском парке, против Сытнаго рынка, на проходившую 23-летнюю Зинаиду Левину внезапно наскочил сзади какой-то хулиган. Без всякаго повода он ранил девушку в левую руку и бок каким-то острым орудием.
Зверь убежал, а на крики пострадавшей прибежали городовой и прохожие. Раненую отвезли в больницу. К счастью, положение больной не опасное».
– В семь ее уже прооперировали. – Маршал вернул газету. – В остальном все верно.
– Она будет жить? Положение и правда не опасное?
Константин Павлович помедлил, решая, стоит ли отвечать своему сопернику и не послать ли его вместо этого к черту, но тот смотрел на Маршала с такой надеждой, что сыщик устыдился собственного эгоизма:
– Доктор сказал, что жизнь Зинаиды Ильиничны вне опасности. Ступайте домой, сегодня вас к ней все равно не пустят.
Николай Владимирович поднялся, нерешительно помялся на месте, но все-таки протянул руку, попрощался и медленно побрел к выходу. Он еще не успел дойти до лестницы, как тихо приоткрылась дверь Зининой палаты, доктор вышел и осторожно прикрыл ее за собой. Покосился на сидящего с ножнами между колен городового, поманил жестом Маршала. Они отошли к окну, доктор стащил с носа пенсне, начал яростно протирать его огромным платком. Видно, собирался с мыслями перед не очень приятным разговором. Наконец, вернув стеклышки на переносицу, посмотрел снизу-вверх на ждущего Маршала.
– Я так понимаю, что вас с моей пациенткой связывает не только профессиональный интерес? Простите за вопрос, но кем вы ей приходитесь?
Поняв, что, аттестовавшись Зининым работодателем, Константин Павлович этот разговор закончит, так и не начав, он решительно произнес:
– Я жених Зинаиды Ильиничны!
Доктор грустно кивнул, немного пожевал губы:
– Да, я так, собственно говоря, и предполагал. У меня для вас две новости, и начну я с хорошей. Жизни и здоровью вашей невесты ничего не угрожает, теперь я это говорю с абсолютной уверенностью. При одном условии. И тут очень многое будет зависеть от вас. Вы должны сделать так, чтобы она захотела жить дальше.
У выдохнувшего было с облегчением Маршала опять перехватило дыхание.
– Что?.. Что значит – чтобы захотела жить? Почему она может не захотеть?..
Доктор снова схватился за пенсне, заляпал линзы и, не протерев их, опять водрузил на нос.
– Ваша невеста была беременна. Была. Ребенка спасти не удалось.
Глава 14. Суетливая ночь
Константин Павлович дошел по Надеждинской до проспекта, постоял в раздумье на перекрестке, решая, повернуть ли к Фонтанке или к вокзалу. Сам того не зная, он совершал тот же выбор, что когда-то бедная Катя Герус. И так же, как и она, повернул налево, к Знаменской площади. В той стороне все началось, туда и несли его теперь ноги.
Зина нападавшего не видела. Тот зашел со спины, крикнул свое дурацкое «Смерть красавицам», а потом у нее подкосились ноги, и она лишь запомнила убегающую черную тень. Рассказывая все это сквозь рыдания, она не поднимала на дознавателей глаз – в палату Маршал вошел вместе с Филипповым, тот и задавал осторожные вопросы. А когда Владимир Гаврилович, поняв, что узнал все, что мог, тихо вышел, она в ответ на робкие уверения Константина Павловича в том, что все будет хорошо, сказала страшным, неживым голосом:
– Не будет, Костя. Ничего уже хорошо не будет. Уйди.
И он не посмел возразить. Просто закрыл за собой дверь, приказал дежурившему городовому заглядывать в палату каждые четверть часа и вышел на улицу.
– Гляди, паря! – заорал кто-то над ухом. – Он оглянулся на крик и еле успел перехватить под уздцы храпящую гнедую лошадь. Увидев, что чуть не задавил не какого-то приезжего мешочника или уличного проходимца, а вполне себе приличного господина, извозчик сменил тон на извинительный: – Дорога же, господин хороший. Ее ж, скотину, в момент не остановишь. Глядите по сторонам-то.
– Извини, братец, задумался, – пробормотал в ответ Константин Павлович и огляделся.
Он был уже на другом краю площади – судя по всему, пересек он ее прямо по диагонали, и просто чудо, что чуть не угодил под лошадь, а не под трамвай. Под редкие свистки паровозов, доносящиеся от Николаевского вокзала, он вернулся на тротуар, еще раз осмотрелся, пытаясь вспомнить, как вообще здесь оказался. Поняв, что в странном сомнамбулическом забытьи он практически дошел до места первого убийства, рациональный Константин Павлович нерационально усмотрел в этом чей-то знак и направился уже более собранным манером по Калашниковскому проспекту к Неве.
Черная река сонно шлепала мокрыми губами по деревянным берегам, мерно и покойно, будто бы и не баюкала здесь несколько недель назад истерзанное женское тело.
Константин Павлович покурил, равнодушно глядя на размеренный танец золотых бликов на черных волнах, понаблюдал за работой грузчиков на паромной станции. Не дождавшись озарения, бросил в воду окурок, повернулся спиной к Борисоглебской церкви, дошел вдоль реки до строящегося моста, свернул у Смольного института. Он честно пытался сосредоточиться на расследовании, пробовал вызвать в памяти картины с мест убийств Блюментрост и Герус, но аккомпанементом к бескровным лицам жертв маньяка билась в голове одна и та же фраза: «Не будет. Ничего уже хорошо не будет».
С такими мыслями, невольно подстраивая шаг под каждое вбиваемое в сознание слово – ничего-хорошо-уже-не будет – он добрел по Кирочной до ворот Таврического сада, автоматически свернул на тенистые аллеи. В висках ныло от безысходности брошенных Зиной слов. Он сел на первую свободную скамейку, снова закурил. Мимо по дорожке, смешно задирая коленки, промаршировал мальчик лет четырех-пяти в бело-синем матросском костюмчике. В правой руке он держал блестящую саблю, а левой тащил на веревочке деревянную лошадку: белый горох на сером крупе, мочальная грива, большие красные колеса и грустные огромные глаза. На шаг позади боевого коня, замыкая парадный строй, шагала молодая дама лет двадцати пяти под кружевным зонтиком. Няня, а может быть, и мать – очень уж нежным взглядом она смотрела со своей обозной позиции на грозный авангард кавалькады.
И то ли от вида этой семейной идиллии, то ли от бесконечного повторения – ничего-хорошо-уже-не будет – Константин Павлович вдруг громко всхлипнул, а после и вовсе затрясся в странных судорогах, заменяющих неумеющим плакать мужчинам рыдания.
Дама испуганно обернулась на трясущегося господина, догнала мальчишку, схватила его за руку с саблей и потащила подальше от вроде бы прилично одетого, но так странно себя ведущего человека.
Константин же Павлович, судорожно, будто в припадке падучей, хватая ртом воздух, вскочил на ноги, рванул воротнички. На дорожку с глухим стуком полетели оторванные пуговицы, но дышать легче не стало. С каким-то звериным рыком он ударил что есть мочи по растущей рядом липе, охнул от боли, схватился за ушибленную руку, снова повалился на скамью. И тут наконец-то по щекам потекли слезы. На скамейке Таврического сада, не обращая внимания ни на осуждающие, ни на сочувственные взгляды прогуливающихся, отгородившись от всего мира ладонями, по одной из которых, перемешиваясь со слезами, текла кровь, плакал взрослый мужчина, помощник начальника уголовного сыска главного города огромной империи.
Ничего хорошо уже не будет.
– Гля-кось, Михась, какая богатая белуга![16]
Константин Павлович поднял глаза над серебряным портсигаром, которым он прикрывал огонек спички от ночного уличного сквозняка. В пятно фонарного света вошел колоритный персонаж – руки в карманах широких брюк, заправленных в сапоги, надвинутый на глаза картуз, в зубах незажженная папироска.
– Ага, акряного[17] баклана[18] занесло к нам на огонек. – От стены дома отделилась еще одна темная фигура, тоже двинулась в направлении Маршала.
Оба уличных жителя остановились в трех саженях от Константина Павловича, молча и деловито разглядывая его с ног до головы, будто рождественского гуся на базаре перед покупкой, время от времени длинно сплевывая на мостовую. Маршал спокойно взирал на эти смотрины. Наконец второй – тот самый Михась – двинулся по дуге за спину полицейскому:
– Думали мы, мил человек, с коржом[19] на пару банок[20] у кого б одолжиться, а тут ты. Гляди, Ноздря, и цепка у него скуржевая[21], бока[22], чую, тоже не простые, – ткнул он грязным пальцем в серебряную цепочку от часов и довольно ощерился.