Александр Пензенский – По высочайшему велению (страница 16)
Александр Павлович достал зеленую записную книжку, пролистал несколько страниц и начал читать:
– Высокий, вершков десять, а то и двенадцать[20], но сутулый. Студенческий мундир. Башмаки очень истертые, коричневые, скорее даже рыжие. Волосы темные, почти черные, как у цыган. Но не цыган. Возможно, болгарин или еврей, однако глаза светлые, как у чухонца. Губы узкие, слева над бровью тонкий белый шрам около полудюйма длиной. Полубаки и черные усики ниточкой – но тут ведь и парик может быть, и усы накладные, – добавил уже от себя Свиридов.
– Наблюдательный господин…
– Да, я тоже удивился. Говорит, что всегда внимателен к людям в поисках интересных типажей. Что нам оказалось лишь на руку.
– Так… До конца присутствия почти два часа. Отдавайте телефонистам словесный портрет – срочно распространить по всем отделениям с распоряжением довести до всех, до последнего городового. Без подробностей. Просто ищем человека. В случае обнаружения не задерживать, по возможности скрытно проследить до места проживания. А нам с вами остается ждать.
Глава 7
По распоряжению и. д. СПб. градоначальника чинами полиции четвертого отделения были произведены обходы, причем было задержано: не имеющих установленных видов на жительство – 193 человека, не располагающих правом пребывания в столице – 11 человек, скрывающихся от надзора полиции – 2 человека, не прописанных и праздношатающихся – 42 человека.
Всего же было задержано – 248 человек.
В полутемной комнатке, почти что каморке с выцветшими желтыми обоями и давно не крашенными дощатыми полами, на кровати с железными шарами лежал полностью одетый и даже обутый мужчина. Ложе было ему коротковато настолько, что ноги в коричневых стоптанных штиблетах он водрузил на решетчатую спинку кровати. Да и само помещение оказалось столь крохотным, что эта самая кровать занимала почти половину всего пространства. В голове ее справа стоял тяжелый табурет с разложенными на нем мыльными и бритвенными принадлежностями, еще правее на полу темнело ведро, над которым было привинчено замызганное зеркало и настолько облупившийся рукомойник, что правильнее следовало бы называть его лишь отчасти эмалированным. Узкий платяной пенал с покосившейся створкой да пара вбитых прямо в стену гвоздей, на одном из которых висел темный мундирный пиджак, а на другом – синяя фуражка, завершали меблировку этого убогого жилища, окончательно утверждая, что его обитатель либо чрезвычайно беден, либо безумно аскетичен.
Сам же хозяин, вернее, квартирант (конечно, именно он лежал на кровати), пребывал в крайне удрученном состоянии. Вернее, он находился сейчас в наивысшей степени жалости к себе, человеку, безусловно, абсолютно никчемному и совершенно конченому. С самого момента рождения, да пожалуй что и с более раннего срока, судьба не сулила ему ничего хорошего – сами посудите, какое будущее может ждать в царской России мальчика, которого зовут Лев Лембоев? Нет, папеньке, конечно, спасибо за фамилию, иначе звался бы он сейчас вовсе Лейбом Гольдманом, но что ж дорогой родитель имя-то в тон не подобрал, хоть бы и тоже финское? Да и какая вообще нелегкая свела его, высокого, красивого голубоглазого блондина, балтийского рыбака, с пусть тоже красавицей, но Голдой Гольдман? Увы, спросить было не у кого: мало оказалось жестокой судьбе послать человека в мир в такую странную семью, так еще и не выпал ему шанс даже запомнить своих родителей. Отец, женившись, так и продолжил ходить на промысел в море. Как только сын немного подрос, начал оставлять того у тетки и брать мать с собой. Вот однажды море их так и не вернуло.
Но нет худа без добра – сердобольная сестра отца, сдавая гукающего мальчика в воспитательный дом, записала его не Львом Лембоевым, а Матвеем Лобовым. Больше с ним до самого совершеннолетия таких хороших случаев не происходило. Тетка навестила его лишь два раза за все время: в первый – ему уже лет пять было – принесла вяленой корюшки и рассказала про отца с матерью, а во второй сообщила, что уезжает куда-то с новым мужем на юг – то ли в Крым, то ли в Астрахань, Матвей не запомнил. Да лучше б и не приходила вовсе: после первого раза старшие ребята просто отобрали гостинец, ограничившись подзатыльниками – вещью хоть и обидной, но не больной, а во второй долго били, думая, что он все сожрал, чтоб им не досталось.
Хотя нет, было все-таки кое-что хорошее. В приюте учили. Не так, как в гимназии, наверное, но все лучше, чем совсем ничего. Будь живы родители, он бы и расписываться не умел, только сети плести да узлы вязать. А так, выйдя из приюта, сумел пристроиться в канцелярию, да не куда-нибудь, а в Охранное отделение. Об этом он давно мечтал, с семи лет. А все дело в случае.
Была у них о ту пору с такими же, как он, мальцами забава: убегали ребята от приюта далеко, до того места, где Мойка у конюшен с Екатерининской канавкой[21] целуется, кидали с моста корабли – меченые куски сосновой коры – и провожали их до самого воспитательного, загадывая на победителя желание (про себя, конечно) и отбивая щелбаны проигравшему (тут уж громко, с хохотом, всей гурьбой). В одну из таких регат, засмотревшись на свой «линкор» – он как раз почти на две сажени вперед других выскочил, – налетел Матвейка на солидного офицера при шашке и револьвере, в смушковой шапке с блестящей кокардой. Роста тот был такого громадного, что Матвей, самый высокий среди сверстников, угодил ему лбом точнехонько в пряжку на ремне. Подлетевшие стайкой друзья подхватили под руки потирающего голову разиню и утащили в переулок, подальше от грозящего им кулаком мундирного здоровяка. А потом рассказали, что «Матюха чуть самого жардарма не зашиб». С округленными для пущего ужаса глазами жутким шепотом пытались они напугать товарища историями о страшных «жардармах», которые днями и ночами ловят «шпиенов» и «бонбистов», а потом не иначе как едят их в своих подвалах. Людоедским байкам Матвей сразу не поверил, а ловить «шпиенов» и всяких негодяев ему показалось страсть каким интересным занятием.
С тех пор частенько ходил он к тому заветному зданию, внутри и вокруг которого кипела загадочная и увлекательная жизнь: сновали серьезные вестовые с пакетами, подъезжали и уезжали кареты с наглухо зашторенными окошками, ходили нарядные офицеры, а иногда с лихачей соскакивали и по-хозяйски исчезали внутри парадной такие отчаянные мизерабли, что встреть этакого где-нибудь на Лиговке – обомлеешь сперва, а после так припустишь от страха, что и конный не догонит.
С того времени учителя начали замечать в Матвее несвойственное ему прежде прилежание, зачастил малой в библиотеку (отсюда и слова такие, как «мизерабль», другим приютским неизвестные), от ответов в классе не отлынивал – по всему видно было, что появилась цель у мальчишки. В итоге в выпуске он оказался вторым и при желании мог даже держать вступительные экзамены в университет, но его вела иная мечта, студенческая парта могла и обождать.
Почти сразу по поступлении на службу выяснилось, что ловить шпионов не придется – этим делом хоть и плохо (по отзывам новых сослуживцев), но все-таки занимался отдел контрразведки при Генеральном штабе. Оставались «бонбисты», однако и тут поджидало молодого коллежского регистратора разочарование, ибо засадили его действительно за работу канцелярскую, к романтике «полевых» агентов касательство имеющую самое что ни на есть болезненное для деятельной натуры Матвея Лобова: сиди, с утра до вечера закорючки чужих донесений, на коленках накорябанных, разбирай да подвиги и приключения счастливчиков для высшего руководства аккуратно и разборчиво начисто переписывай. Жалованье – слезы, так еще и служба скучная, точно вареная полба. Ко всему этому добавилось и очередное разочарование в человеческой натуре: в детстве ведь виделись Матвейке революционеры хоть и злодеями, на самое устройство жизненное и государственное покушающимися, но людьми тем не менее смелыми и принципиальными, не только чужими жизнями не дорожащими, но и своих не щадящими. А вышло, что и рыдать они на допросах умеют, и товарищей выдавать, а то и вовсе двурушничать за страх или из корыстных побуждений. Некоторые, конечно, под свою двуличность принципы старались подводить, да только от денег редко кто отказывался. Конечно, далеко не все были таковы, но, как известно, ложка дегтя любой мед способна очернить.
Так и тянулись унылые будни, и не за горами маячил срок перевода в новый чин, а служба радости не приносила. Матвей уж начал готовиться к поступлению на юридический факультет, но произошло событие, вновь отодвинувшее его от учебы: премьер-министр утвердил специальное положение «О районных Охранных отделениях», по которому питерскому управлению вменили в надзор еще четыре губернии. Открылись долгожданные «полевые» вакансии, и тут уж Матвей Лобов не подкачал. Несмотря на сиротское воспитание, росту он был высокого, силой, судя по всему, пошел в отца, потому отбор прошел довольно легко. Начались дни веселые, хоть и тяжкие. Домой приходил – и спать валился, не раздеваясь. Утром умылся, кусок хлеба с молоком прожевал – и на «учебу». Муштра – не хуже, чем в армии, а то и потяжелее будет. Что там в твоей армии: сказали «вперед» – бежишь вперед, орешь, палишь не глядя. Сыграли отступление – мчишься назад, винтовкой себя пониже спины лупцуешь. А тут дело хитрее: ты у своего противника, можно сказать, в глазах отражаешься. И стреляет он прицельно и злонамеренно в тебя, да часто из-за угла и в спину. Ну и не скомандует никто «вперед-назад», почитай все время сам себе командир, своей головой живешь.