Александр Пензенский – По высочайшему велению (страница 17)

Три месяца каждодневных тренировок (по воскресеньям – до обеда) – и извольте получить: Матвей Иванович Лобов (тетка-то подкидышу отчество дать забыла, потому и стал он Ивановым сыном), младший, но штатный агент Северного районного отделения по охранению общественной безопасности и порядка. И стрельбе, и скрытному наблюдению, и задержанию, и прочим всяким хитростям вроде петлевязания (помянем папашу-рыбака, упокой бог Посейдон его душу) обучен.

С тех пор уж почитай пять лет минуло. Всякое было, что и захочешь – не упомнишь. Но хватало и такого, чего вспоминать не хотелось. Романтика романтикой, а все ж не шпагой махать приходилось, а все больше удавкой да кастетом или рукояткой по темечку. Прибавилось рубцов и на челе, и на душе. Но платили исправно – не то что б жирно, но много ли ему надо, с приютским-то воспитанием? Да и наградными часто одаривали, благо Матвей Лобов работы никакой не чурался, служил на совесть. А вот надо ж тебе такому случиться, что обмишурился. Да так, что хоть в петлю лезь, до тридцати лет не доживши.

И все ведь шло как обычно. Новое дело, новый объект, из «хамелеонов», как он сам для себя таких окрестил. Это те из революционеров, что на жаловании в Охранном состояли. Задание простое: доглядывать да докладывать и от неприятностей оберегать. Две недели за ним тенью ходил, все привычки заучил, все маршруты. Да они не сказать, чтоб хитрые были, привычки-то с маршрутами: дом на Литейном, с утра в университет, объект там учительствовал (пригодился Матвею сшитый в свое время мундир с чеканными пуговицами), а вечером встреча с барышней одной, молодой, красивой, но уж больно серьезной, гуляли в Михайловском саду или у Александровского театра. Сядут на скамейку у памятника Екатерине Великой, и он все что-то говорит, говорит, а она слушает и только кивает. И хоть бы улыбнулась раз! Потом он ее на извозчика сажал, а сам домой, на Литейный. А утром все сначала. В воскресенье все так же, черт его знает, чем он на службе занимался.

Поначалу и ночью Матвей человека ставил, но за все время объект до утра из дома не выходил, и ночного «сторожа» он убрал. И надо ж такому случиться, чтоб в ту же ночь и приключился конфуз, чистое Ватерлоо. С утра чуть свет явился Матвей на пост, а объект не выходит. Час минул, второй уж заканчивается, его все нет и нет. Матвей к дворнику, а тот как обухом по голове: застрелил, говорит, припадошный, какую-то барышню (уж не ту ли? наверное, ночью к нему прибежала) и сам, видать, руки на себя наложил, потому как еще затемно полиция два тела увезла.

Пришлось идти с повинной к Михаилу Фридриховичу – поручение-то было его личное. Слава заступнице, покойник в Казанской оказался не тем, да и не покойником вовсе – промахнулась десница карающая. Но очень скоро все же настигла. Вызвал его после обеда господин полковник, орал матерно, ногами топал и чуть не за кобуру хватался. Уж каких только слов не наслушался Матвей, он и половины раньше не слыхивал. Оказывается, сиганул наш голубь под трамвай аккурат после полудня, и где бы вы думали? Прямо напротив того самого памятника императрице, где своей пассии что-то умное и серьезное втолковывал. Стало быть, и вправду и ее порешил, и себя жизни вечной лишил, окаянный. Слава богу, Михаил Фридрихович покричал-покричал, но не арестовывать нерадивого сотрудника велел, а новые указания выдал. Следить теперь предстояло за братцем девицы покойной, которого дворник поначалу за мертвого принял. Бедолага пока сидел в каталажке в Казанской части.

Выпустили его на третий день. К этому времени Матвей все про своего «крестника» уже знал. Брат убитой девицы, Алексей Дмитриевич Мазуров, учился на юриста. С покойником, Зиминым Сергеем Сергеевичем, долго дружил, однако из-за сестры разругался вдрызг. Судя по тому, как бранился господин полковник, узнав про кончину Зимина, а также по дальнейшим наставлениям, сотрудником он являлся не просто важным, но еще и участвовавшим в каком-то крайне значительном деле.

Наблюдать за Мазуровым было еще проще, чем за Зиминым: тот сразу, выйдя из части, схватил лихача, но, похлопав себя по карманам, отпустил, тихо ругаясь, и направился пешком в сторону Садовой. Лицо нового объекта наблюдения показалось Лобову знакомым, но даже натренированная память в этот раз что-то заартачилась. Немного отстав поначалу, он пристроился Мазурову в хвост, но, видя, что тот абсолютно не обеспокоен касательно возможной слежки, сократил расстояние. За все время пути объект ни разу не обернулся, только время от времени притормаживал, заметив церковь, и на каждый крест себя знамением осенял – не иначе как сестру поминал. Когда где-то через час они вышли на Чернышевский мост[22], Матвей уже знал, куда направляется его подопечный, припомнив, что неоднократно видел Мазурова у некоего господина Померанцева, в квартире которого на Фонтанке, можно сказать, был почти стационарный вечерний пост Охранного отделения. Хозяин квартиры со студенческих времен числился в списках неблагонадежных граждан, и гости его представляли постоянный интерес для политической полиции.

Поэтому, увидев, как Алексей Дмитриевич скрывается в знакомой парадной, Матвей ускорил шаг и оказался лишь одним пролетом ниже преследуемого аккурат в самый момент, когда тому отворил дворецкий.

– Сударь, придержите дверь! – крикнул он Мазурову. Тот подождал, пока он преодолеет последние ступеньки, впустил его перед собой и вошел следом. Правила у хозяина квартиры были вольные, поэтому, казалось бы, странная просьба незнакомого человека Алексея Дмитриевича не удивила. Да и находился он, видимо, в состоянии крайней ажитации, что тоже отразилось на его внимательности к подобным деталям. Он рванул вглубь квартиры, даже не сняв картуза, но Матвей за ним не последовал, здраво рассудив, что тот направился искать хозяина, следовательно, желает с ним поговорить. А самым удобным местом для этого был кабинет. Знакомый по прошлым визитам с расположением комнат, Матвей сразу двинулся туда.

С первого взгляда поняв, что в коридоре укрыться не получится, он распахнул двери кабинета и вошел внутрь. Увы, в комнате, обставленной в основном по современной, если не считать старинного стола, моде, также совершенно негде было спрятаться. За дверями смежной комнаты оказалась хозяйская спальня. В коридоре уже послышались голоса, так что ретироваться в любом случае было поздно. Рассудив, что вряд ли Мазуров потащит хозяина в спальню – в личном деле Померанцева о содомических наклонностях ничего не говорилось, – Лобов прикрыл створки и затаился. На худой конец, имелась у него для подобных случаев фляжка с ромом – притворится спящим пьяным, заблудился, мол, если вдруг кто-то решит сюда заглянуть.

В кабинет вошли двое, и Матвей похвалил себя за верный анализ ситуации: это были Мазуров и Померанцев. А вот разговор они повели совсем скверный, потому что, во-первых, выяснилось, что сотрудничество Зимина с Охранным отделением не является секретом для обоих, а во-вторых, что-то Зимин успел рассказать о своих намерениях Мазурову, и тот собирался вот-вот выложить это все товарищу! Нужно было срочно что-то предпринимать, но что?! Убить обоих?! Черт с ним, с Мазуровым, обычный мещанишка, никто его не хватится, но Померанцев?! Миллионщик со связями, во многие кабинеты вхож, несмотря на неблагонадежные с государственной точки зрения контакты! Отречется, открестится Михаил Фридрихович от сотрудника и правильно сделает.

Он уже собирался вывалиться из спальни, изображая пьяного, чтоб все-таки помешать беседе, но тут где-то в глубине квартиры загромыхало, и Померанцев, прервав начавшего было откровенничать собеседника, вышел. Вот он, шанс! Только тихо. Припав к замочной скважине глазом, Матвей увидел, как в соседней комнате, запрокинув голову, жадно пьет из горлышка шампанское Мазуров. Быстро открыв двери и в два шага преодолев разделяющее их расстояние, Матвей резко ребром левой ладони врезал по кадыку пьющего, правой перехватив выпавшую из его рук бутылку. Мазуров поперхнулся вином и захрипел, а Лобов с силой приложил его сверху по макушке донышком. Алексей обмяк на тонконогой софе, а Матвей отшвырнул не разбившуюся бутыль и кинулся к окну. Чертовы окна были просто громадными, чтоб открыть раму, пришлось лезть на подоконник. Наконец, справившись с ручкой, он спрыгнул вниз, вернулся к Мазурову, подтащил того к окну и усадил прямо в проем спиной к улице. Но то ли удар по темени был недостаточно сильным, то ли ворвавшийся снаружи предгрозовой воздух освежил контуженого, тот вдруг открыл глаза и уставился на Матвея. Лобов с силой рванул его за ноги вверх, выталкивая из окна, но Мазуров в отчаянной борьбе за жизнь успел ухватиться за серебряную пуговицу псевдостуденческого мундира своего убийцы. Жизнь она ему, конечно, не спасла, но судьбу Матвея существенно осложнила, ибо в недолгий полет отправилась крепко зажатой в кулаке Мазурова. Следовало любой ценой извлечь ее из рук покойного, однако, судя по шуму в прихожей, путь на улицу был пока закрыт. Пришлось быстро вернуться в спальню. Он даже глотнул на всякий случай из спасительной фляжки, но Померанцев, вернувшись в кабинет, среагировал на свисток дворника, выглянул в окно и тут же помчался вниз. Покидать квартиру теперь было опаснее, чем оставаться в ней, поэтому Матвей отправился бродить по комнатам. Там еще продолжалось веселье, никто не подозревал о том, что случилось что-то нехорошее, в каминной даже читали стихи. Когда все-таки неприятная весть дошла до гостей, Матвей воспользовался их массовым бегством и покинул злосчастную квартиру, так и не узнав судьбу своей пуговицы.