Александр Пензенский – По высочайшему велению (страница 15)

– Вы поймите, – объяснял Померанцев Филиппову, – я Александра Александровича знаю не близко. Вернее сказать, вовсе не знаю, хоть он у меня и бывает. Но вообразить, что он замешан, просто не в состоянии. Скорее всего, это как-нибудь прояснится, и мне придется принести извинения. Так что лучше уж я сразу, авансом. Он из тех людей… В общем, я бы не хотел, чтоб его визиты прекратились… Его имя привлекает многих интересных особ…

Пока ехали на Петроградскую сторону, снова в разговоре возникла тема патриотизма. Ну не сама собой, конечно же, – Александр Павлович не сдержался, очень уж отпечатались у него в голове слова, брошенные Померанцевым накануне.

– Вы уж не обессудьте, но я все не могу выкинуть из ума сказанное вами вчера, о «дурацком» патриотизме, – начал он спокойным голосом, но по мере развития собственной мысли иногда все-таки не справлялся с интонациями. – Вот вы отрицаете само понятие. И в логике вам не откажешь. Но давайте приведем конкретный пример: что делать гражданину, если родине угрожает опасность? Если враг топчет сапогами его землю?

– Александр Павлович, поверьте, если завтра случится война, я от всех своих миллионов уйду без оглядки на фронт. Если уж «патриоты» доведут дело до драки, то придется защищать и их, жадных дураков, и тех, кого они через газеты одурманивают. Вот только обидно будет, что я-то стану вшей кормить на передовой (и это при самом благоприятном раскладе вшей, а не червей), а они на этом начнут капиталы свои множить, и реальные, и политические. Но сейчас-то войны нет.

Помолчали, однако, недолго: тут уж не стерпел Померанцев.

– Но вообще так себе пример. Ведь с нас может статься, что мы сами решим кому-нибудь перчатку в лицо бросить. Нет же лучше способа отвлечь внимание людей от внутренних проблем, чем маленькая победоносная война, причем желательно на чужой территории. И вот тут уж увольте, это дело без меня вершите. Я готов понимать, за что воюю в случае внешней агрессии, но за что мне биться на стороне самого агрессора? Даже гражданская война в этом смысле справедливее: там обе стороны знают, за что под пули идут.

– За что же?

– Одни за то, чтоб им жить стало лучше, а вторые за то, чтоб им жить как прежде не мешали. Тут все по-честному.

– Ну мы-то вряд ли войну начнем, – не вполне уверенно заметил Александр Павлович.

– Вы думаете? А я вот сказал об этом – и прямо поверил, что так и будет. От наших шапкозакидателей всего можно ждать, про Цусиму и не вспомнят.

Собеседники замолчали, и тишина не прерывалась вплоть до окончания поездки.

В точке назначения, на пересечении Малой и Большой Монетных улиц, прямо напротив Александровского лицея, стоял новый шестиэтажный дом со шпилем, выделяющийся среди красных потертых зданий светлым серо-зеленым штукатуреным фасадом и аккуратными лепными розетками, словно новобранец среди бывалых служак. Поднявшись на шестой этаж первой парадной, остановились у квартиры № 27, и Померанцев поспешно перехватил руку Свиридова, намеревавшегося позвонить.

– Александр Павлович, позвольте, я сам все объясню, а вы уж только по мере необходимости вступайте, хорошо?

Дверь открыла миловидная молодая женщина лет двадцати восьми, темноволосая, с модной короткой прической. Померанцев приподнял шляпу и чуть выступил вперед, задвинув в тень лестничной клетки Свиридова.

– Любовь Дмитриевна, добрый день. Вы меня, верно, не помните, я Евгений Никитич Померанцев.

– Отчего же, – добродушно кивнула хозяйка. – Мы бывали с Александром Александровичем у вас на Фонтанке. Вы к нему? Простите, но он очень поздно вернулся и сейчас спит. Муж любит бродить до утра, ищет вдохновение. Давайте я вас пока угощу чаем. Погремим стаканами, глядишь, он сам к нам и выйдет.

Последняя фраза была сказана с такой очаровательной улыбкой, что у обоих визитеров непроизвольно в ответ растянулись губы.

Пока Любовь Дмитриевна хлопотала с посудой, Александр Павлович по профессиональной привычке осматривал комнату, делая мысленные пометки. Мебель красного дерева – русский ампир, тяжелый темный ковер на полу, два книжных шкафа по стенам. Один так набит книгами, что, кажется, с трудом удерживает дверцы затворенными. Стекла второго затянуты зеленым шелком, но занавеска с одной стороны задернута не до конца, и просвечивается бутылка темного стекла – Александр Павлович узнал «Нюи» елисеевского разлива № 22. Сама же комната была очень светлой, почти белой и содержалась в таком невероятном порядке, что невольно хотелось намусорить или хотя бы нарушить геометрическую ровность линий. Спасибо отдернутой занавеске – хоть какой-то кусочек живого человеческого присутствия.

Хозяйка оказалась права: стоило ей только начать расставлять с яркого пятна жостовского подноса стаканы в серебряных подстаканниках, как в гостиную вошел высокий бледный мужчина в темно-вишневом стеганом халате с атласными отворотами. Он приветственно кивнул в сторону Померанцева львиной гривой густых темных волос. Тот поднялся, протянул руку, представил Свиридова, не упомянув, впрочем, о его профессии, и, непривычно волнуясь, приступил к разговору:

– Александр Александрович, вы уж не обессудьте за ранний непрошеный визит, но дело и впрямь важное и потому неотложное. Не поймите меня неверно, наверняка все тотчас же разъяснится. Речь пойдет о вчерашнем вечере…

– Да, увы, этот несчастный юноша так и не дал мне шанса что-либо прочесть, – рассеянно обронил хозяин квартиры.

– Верно… Александр Александрович…

– Вы же вчера были в пиджаке с блестящими пуговицами? – устал наблюдать за терзаниями Померанцева Александр Павлович. – Можно на него взглянуть?

Поэт в недоумении уставился на Свиридова.

– На пиджак? Ну… разумеется. Люба? – обратился он к супруге, но та уже и сама встала и направилась в другую комнату, видимо, в гардеробную.

Мгновение спустя она вернулась с пиджаком в руках. Померанцев жадно наблюдал за тем, как Свиридов проверяет наличие пуговиц. Все они не просто оказались на месте, но и чеканка на них была иной – два скрещенных якоря. Евгений Никитич облегченно вздохнул и объяснил ничего не понимающим хозяевам:

– Видите ли, Александр Павлович служит в уголовной полиции. Есть подозрение, что смерть Алексея – так звали погибшего вчера молодого человека – не была случайной. У него в руке обнаружили серебряную пуговицу. Конечно, я знал, что вы ни при чем, – поспешил заверить он, видя, как возмущенно пересеклись взгляды хозяина и его супруги. – Прошу прощения за беспокойство, и огромное спасибо за чай.

Померанцев и Свиридов поднялись со стульев, Любовь Дмитриевна собралась их проводить, но Александр Александрович остановил гостей вялым жестом тонкой бледной руки.

– Евгений Никитич… Я давно хотел вам сказать, что у вас дома бывает много странных и не вполне достойных личностей. Увы, это ваш выбор, хоть я и не уверен, что он – осознанный. Но коль вы, господин из уголовной полиции, ищете владельца серебряной пуговицы, то вам следует искать его среди сотрудников полиции политической. Вчера в том доме был такой человек. В студенческом мундире с серебряными пуговицами. Но я точно знаю, что к студенчеству он никакого отношения не имеет. Не спрашивайте, на чем основана моя уверенность, просто примите. Всего вам доброго.

– Интересная картина начинает вырисовываться, Александр Павлович, – задумчиво вглядываясь в темную воду Екатерининского канала, медленно произнес Филиппов.

Он стоял, облокотившись на чугунные перила Львиного мостика, лицом к зданию Казанской части, а слева от него спиной к ограде прислонился Свиридов. Поговорить на улице предложил Владимир Гаврилович, и по тому, как легко и без вопросов согласился с этим его помощник, делалось понятно, что и он начал испытывать неприятное недоверие к стенам родного учреждения.

– Кто-то из гостей господина Померанцева либо точно знал о его связи с Мазуровым и ожидал появления последнего там, либо наблюдал за хозяином, но узнал и гостя.

– Возможен и третий вариант: что этот кто-то следил за Мазуровым, а тот и вывел преследователя на Померанцева, – возразил Свиридов. Но сам же сразу и разрушил свою версию: – Хотя сложно предположить, что он беззвучно проник практически сразу за Мазуровым в квартиру. Я уточнял у Евгения Никитича: после прихода Мазурова звонков больше не было.

– То, с какой дерзостью и решительностью действовал этот таинственный «студент» – станем пока величать его так за неимением другого звания, возьмем лишь его в кавычки, – позволяет нам утверждать, что Мазуров и впрямь обладал какими-то важными сведениями. За пьяные фантазии жизни не лишают. И также берусь утверждать второе: смерть Зимина не заставила таинственных карбонариев отказаться от своих планов. Вот только карбонарии ли это? И вот вам вывод номер три: по той невероятной осведомленности об обстоятельствах совсем недавних событий, кои и в газеты-то попали без имен и фамилий, можно предположить, что дело сие рук не господ – простите, товарищей – революционеров, а совсем наоборот. И это, голубчик мой, ой как неприятно…

– Но зачем кому-то в Охранном хотеть смерти премьер-министра? – понизив голос до шепота, спросил Свиридов.

– Ну причин-то может быть уйма, и боюсь, что прояснить их сейчас может только наш «студент». Зачтите еще раз, как его описал ваш поэт.