Александр Пензенский – По высочайшему велению (страница 10)

Глава 5

В местности Жукове, Радомской губ., десять «экспроприаторов», ограбив фабричную кассу, пытались скрыться, но им заступила дорогу толпа сбежавшихся по тревоге рабочих. Тогда грабители дали из револьверов залп по толпе. Последствия этого залпа были ужасны: рабочий Буховин мертвым свалился на землю, трое были тяжело ранено, человек десять – легко.

Толпа в страхе шарахнулась в сторону и очистила бандитам дорогу, которые, продолжая стрелять, скрылись в лесу графов Платеров. В погоню за ними поскакал местный стражник, но «экспроприаторы» убили под ним лошадь и самого его ранили в ногу.

Быстро прибывшие на помощь десять стражников погнались за грабителями и нагнали их вблизи полустанка «Ближний», привислинских дорог. Бандиты засели на заброшенном здании бывшего литейного завода и оттуда начали перестрелку со стражниками.

По телеграфному требованию в помощь стражникам из Радома был выслан с экстренным поездом целый полицейский отряд. Но еще до прибытия этого отряда бандиты, почуяв близкую гибель, ринулись из своего убежища, беспрерывно стреляя, прорвали цепь стражников и скрылись.

Дмитрий Григорьевич шел домой не вполне привычным путем. Он намеренно не стал возвращаться на Крещатик, а сделал круг через Левашовскую: требовалось проветрить голову – хотя как это сделать в такую жару? – и навести порядок в мыслях. Ясно, что прошедшая встреча была смотринами: господин подполковник презентовал неизвестному усачу скромную персону Дмитрия Богрова. Ломать голову над причиной интереса не имело смысла: абсолютно неизвестно, кем этот рыжий господин является, понятно лишь, что персоной важной, коль ему козыряют жандармы. А учитывая тот факт, что газеты уже месяц трубят о высочайшем визите, может оказаться, что таинственный статский имеет касательство к данному событию. Известно, что с царем в Киев едет много сановников, в числе коих и упомянутый в разговоре Столыпин. Но дальше дедукция Дмитрия Григорьевича двигаться отказывалась. Чем, как простой киевский юрист может оказаться полезен премьер-министру? Ни одной хоть сколько-нибудь правдоподобной идеи этот самый юрист не мог сыскать. Меж тем Крутой спуск вывел Дмитрия Григорьевича на Бессарабскую площадь, с которой начинался его родной Бибиковский бульвар. Тряхнув головой, подводя черту под своими изысканиями простым решением ждать следующей встречи, Богров пересек шумную площадь, пройдя мимо развернутой здесь год назад грандиозной стройки, и направился к отцовскому дому – высокому пятиэтажному зданию в купеческом московском стиле. Он уже потянулся к карману за монетой для швейцара, как вдруг кто-то перехватил его движение, крепко стиснув руку сзади чуть повыше локтя.

– Не волнуйся, Дима, это я, – тихо произнес знакомый голос. – Погоди пока домой-то, пройдемся до сада.

Дмитрий Григорьевич обернулся, уже прекрасно понимая, кого он увидит. На него с дружелюбной улыбкой смотрело молодое веснушчатое лицо. Спасительная дверь была всего в нескольких шагах, и швейцар уже вытянулся, готовясь приветствовать дорогого гостя, но Дмитрий, еще не вынырнувший окончательно из омута размышлений о событиях нынешнего дня, видимо, воспринял нежданную встречу как продолжение этой вереницы и покорно прошел мимо родного дома, влекомый сильной рукой вверх по бульвару. Пока они молча шагали к Ботаническому саду, память услужливо подсовывала Дмитрию Григорьевичу картины из их совместного со спутником прошлого.

Звали его Степа – ни фамилии, ни отчества Дмитрий не знал, да и имя-то, вероятнее всего, было партийной кличкой. Познакомились они в Мюнхене. Степа обладал истинно русской внешностью пушкинского Балды, его же смекалкой и недюжинной силой. Однажды Дмитрий Григорьевич был свидетелем того, как ради пари Степа «одной левой» (именно левой – это являлось главным условием) в баварском бройхаусе раздавил большую глиняную кружку. Но при том за всей своей простонародностью и развязностью в общении порой в Степе проглядывало отличное домашнее образование и воспитанность, которые он, впрочем, довольно умело скрывал от посторонних. Лишь несколько раз за время их знакомства проскакивали в его речи цитаты, которые не мог знать простой парень с рабочих окраин, да иногда, сидя за столом в пивной, расслабляясь после нескольких кружек, он, в отличие от большинства посетителей, коими были в основном мюнхенские рабочие, не сутулил плечи, а наоборот, расправлял спину, принимая привычную с детства осанку.

Именно Степа ввел юного Диму в киевское революционное сообщество и этой весной несколько раз навещал уже Дмитрия Григорьевича, интересуясь его нынешними убеждениями.

За воспоминаниями Дмитрий не заметил, как они оставили позади здание родного богровскому сердцу юридического факультета Киевского университета и через узкую калитку направились вглубь Ботанического сада. Выбрав пустую скамейку, Степа усадил на нее послушного Богрова, сел сам, тряхнул пачкой папирос, предлагая угоститься Дмитрию Григорьевичу, и, получив отказ, закурил в одиночестве. Выдохнув после первой долгой затяжки длинную струю дыма, он повернулся к Богрову, весело прищурил глаза и вполне дружелюбно спросил:

– Ну и как же мне к тебе обращаться? Димой величать али господином Аленским?

Богров не любил бульварных романов, но в данный момент он понял, что значит измусоленная фраза про кровь, отлившую от лица героя. Пускаясь дальше в литературные штампы, справедливо было бы также отметить дыхание, которое перехватило, и потерю дара речи. Он молча смотрел в смешливые Степины глаза, а сам уже чувствовал, как сквозь слои одежды где-то между третьим и четвертым ребром, преодолевая слабое сопротивление кожи и мышц, скользит лезвие финского ножа, по сорочке расползается темно-багровое пятно (вот ведь каламбур: багровое пятно на репутации Богрова), а сердце сначала дает бешеного гопака, замедляется до неспешного вальса и наконец встает с последним ударом оркестровых тарелок.

Между тем ничего не происходило. Степа так же весело и пристально смотрел на побледневшего Богрова, лишь изредка выпуская дым и отмахиваясь от вечерних комаров; пиджак, жилет, сорочка, а главное, сам Дмитрий Григорьевич были в совершенной целости, никаких пятен не появлялось, и жизнь, немного споткнувшись, пока продолжалась.

– Называй меня Дмитрием Григорьевичем, – тихо сквозь зубы выцедил Богров.

– Ну, пожалуй, все-таки Димой, – будто не услышав, продолжил Степа. – Аленским пускай тебя идиот Кулябко на службе кличет.

– Я не состою у него на службе, – так же тихо возразил Богров.

– Ну тогда ты что-то слишком часто с ним встречаешься. Вы ж не спите вместе?

– Что тебе нужно? Виниться мне перед тобой не в чем.

– Ну это ты так считаешь. А комитет думает по-другому. Зачем ты виделся с Кулябкой? Учти, пока это похоже на предательство, а как принято поступать с предателями, ты, думаю, помнишь?

Да, это Дмитрий Григорьевич отлично помнил. Уже когда он вернулся из Германии в Киев и находился в самой пучине анархических будней, на очередное заседание, посвященное обсуждению предстоящего «экса», явился Степа и показал записку из Лукьяновской тюрьмы с обвинениями в провокации в адрес одного из присутствующих. Обвиняемый был настолько ошеломлен, что даже не отпирался. Они ушли вместе со Степой, а наутро этого несчастного обнаружили сидящим на последнем пролете Лестницы и глядящим мертвыми глазами прямо на памятник крещения Руси. Рядом с ним на ступеньке был оставлен раскрытый кошелек с тридцатью серебряными гривенниками. И где Степа умудрился их раздобыть ночью?

– Похоже, ты запамятовал, я в вашей партии уже не состою. Но все же странно, что ты готов назвать меня предателем из-за одной встречи. Не зная даже, о чем там велась речь.

– Двух встреч. Как минимум двух. – Степа сплюнул на гравий, сильным щелчком отбросил докуренную папиросу и повернулся к Дмитрию. – Не юли, Дима. То, что ты от нас откололся, не значит, что мы про тебя забыли. Так легко эти веревочки не рвутся. Да ты же и сам наше внимание чуял, верно?

Дмитрий Григорьевич вспомнил свои весенние прогулки и подозрительные тени в подворотнях, мысленно обозвал себя кретином, но делать было нечего. В конце концов, он ни в чем не виноват, не станут же они убивать человека без доказательств, только лишь на основании подозрений?

– Да рассказывать-то в общем и нечего, – начал он.

Коротко изложив суть обоих разговоров, а также биографию «Аленского», он вызывающе поднял подбородок, ожидая вердикта веснушчатого судьи. Тот вынул вторую папиросу, чиркнул спичкой – огонек в наступающих сумерках сделал его пшеничные брови кроваво-рыжими – и задумчиво уставился на черную кованую ограду сада. Молчали долго, должно быть, минут пять, и Дмитрий Григорьевич счел это признаком обнадеживающим.

Наконец Степа заговорил:

– Значится так. Первое: историю твою про метания промеж нами и «охранными» мы проверим. Пока ты на подозрении. Но коль не напортачил – жить будешь. Второе: на новую встречу к Кулябке ты обязательно пойдешь. Что бы ни предлагали – сразу ни на что не соглашайся, проси время на подумать. Все решения только после разговора со мной. Я тебя сам найду. Считай, что ты снова в революции.

Похлопав ошеломленного Богрова по плечу, Степа поднялся и зашагал прочь. На том самом месте, где он только что сидел, тускло поблескивал серебряным содержимым распахнутого рта потертый бордовый кошелек.