Александр Пензенский – По высочайшему велению (страница 12)

– Господа, – все-таки подал голос Дмитрий Григорьевич, – настоятельно прошу избавить меня от ваших конспираций! Я простой помощник присяжного поверенного, таковым и планирую оставаться.

– Увы, Дмитрий Григорьевич, увы. Вы нужны своей стране – и вы ей послужите. Могу лишь дать слово офицера и дворянина, что всего через несколько дней вы получите абсолютную свободу от нас и даже некоторую финансовую независимость от своего батюшки – да, мы знаем о вас многое. Поэтому уж извольте выслушать, а истерить будете после. Угоститесь сигарой?

Получив отказ, Александр Иванович снова затянулся, откинулся в кресле и продолжил:

– Вы давеча с Николаем Николаевичем рассуждали о судьбах отчизны и роли в них отдельных личностей. Вы прекрасно понимаете, что некоторые персоны в какой-то исторический момент имеют ключевое значение и способны определять ход той самой истории. И задача любого гражданина – в силу своих способностей этим людям помогать, потому как тех, кто им мешает, уговаривать не приходится, в отличие от вас, к примеру.

– Послушайте, я уже говорил господину подполковнику, повторю и вам: крестьян я образовывать не намерен, а чем еще помочь Столыпину – вы же ему сейчас осанну пели? – я не понимаю. Или мне его от бомбистов грудью закрывать прикажете?

– Ну, просвещением хлеборобов пусть другие занимаются, не наша вотчина. Да и от настоящих революционеров мы Петра Аркадьевича сами недурно защищаем – после того случая на Аптекарском[17] всякие попытки пресекались так скоро, что вот уже года три как даже умышлять об этом никто не смеет, – подал голос Кулябко.

Спиридович грозно сверкнул глазами из-под бровей, и Николай Николаевич осекся.

– Но в этом-то и проблема. Каждое из десяти покушений, что чудесным образом удалось пережить Петру Аркадьевичу, сильно поднимало значимость персоны премьера в глазах государя. А коль скоро их не стало, то и император к Столыпину охладел. Государыня никак не может простить премьеру высылку Распутина, да и без нее недовольных нашептывателей у трона достаточно, и в петербургских коридорах пока еще вполголоса, но уже поговаривают о скорой отставке Петра Аркадьевича.

– Вы же не планируете сами покуситься на жизнь премьер-министра? – хмыкнул недоверчиво Богров.

Спиридович и Кулябко коротко переглянулись, последний развел руками, как бы говоря «я же предупреждал», на что Александр Иванович удовлетворенно кивнул и снова обратился к Богрову:

– Дмитрий Григорьевич, вы меня приятно удивляете своей проницательностью. Мы действительно готовим покушение на господина Столыпина во время визита государя в Киев. И вам в этом плане отведена ключевая роль.

Богров ошеломленно переводил взгляд с одного собеседника на другого, а те спокойно и буднично, пожалуй что даже и равнодушно взирали на него в ответ. Судя по выражению их лиц, ничего необычного не прозвучало, как будто они обсуждали не умышление преступления против высшего сановника империи, а очередную неудачу наших футболистов против англичан из English Wanderers.

– Господа, вы в своем уме? – с робкой надеждой в голосе спросил Богров, уже заранее понимая, что вопрос этот риторический, и если ответ и воспоследует, то вряд ли он окажется тем, который его успокоит.

– Более чем. – Спиридович раздавил огрызок сигары о зеленый камень пепельницы, блеснув перстнем на пальце. – Само собой, никто не собирается убивать Петра Аркадьевича, выдохните, Дмитрий Григорьевич.

Богров и правда со свистом выпустил воздух, ссутулив плечи и глубже провалившись в кресло.

– Мы инсценируем покушение, причем сделаем это на глазах у императора. Вы это сделаете.

Услышав последние слова Спиридовича, Богров не выдержал и вскочил.

– Довольно, господа! Я больше не желаю ничего знать! – срываясь в фальцет, прокричал он прямо в невозмутимое лицо Александра Ивановича. – Я тотчас же ухожу и забываю про все услышанное! Я не желаю…

На плечо его сзади опустилась тяжелая рука Кулябко и с силой усадила Дмитрия Григорьевича обратно в кресло.

– Желаете, господин Аленский, еще как желаете. Не вам решать, когда окончится наш разговор, – услышал Богров голос Николая Николаевича и невольно обернулся, настолько незнакомые, непривычно-жесткие интонации появились в этом голосе.

Кулябко подошел к своему столу, отпер верхний ящик, достал оттуда и протянул Богрову белую бумажную папку с тесемками. На обложке был приклеен небольшой листок, даже скорее лента шириной с телеграфную с отпечатанным на машинке единственным словом «Аленский». С трудом развязав непослушными, одеревеневшими пальцами тесемки, Дмитрий Григорьевич увидел внутри пачку бумаг, исписанных его почерком, и принялся читать. Между лопатками струйкой стекал пот, хотя жары он абсолютно не ощущал, даже наоборот, его начинал мелко колотить озноб: в руках Богров держал донесения на имя начальника Киевского Охранного отделения подполковника Кулябко, несомненно, написанные его, Дмитрия Григорьевича, рукой, подписанные его служебной кличкой и сложенные в хронологическом порядке. Первое датировалось 1907 годом, на последнем стояло вчерашнее число. Несколько листков были написаны на имя полковника фон Коттена и относились ко времени проживания Богрова в столице. Попадались и расписки в получении различных сумм денег. В памяти всплыло улыбающееся веснушчатое лицо Степы.

– А теперь представьте, милейший Дмитрий Григорьевич, что хотя бы некоторые из этих документов попадут в руки ваших бывших товарищей, – почти сочувственно произнес Спиридович. – Ведь они люди грубые, и методы у них довольно неприятные. Поверьте мне, я на эту тему лекции читаю.

– Но… я ведь ничего не писал… Николай Николаевич, скажите ему, – обратился он за поддержкой к Кулябко, но тут же замолк, понимая, насколько жалко и беспомощно это прозвучало.

– Ну конечно, не писали. Вот только ваши товарищи этого не знают.

– Не волнуйтесь, Дмитрий Григорьевич, – снова положил руку ему на плечо Николай Николаевич, но уже не жестко, как раньше, а почти по-отечески. – Как только все закончится, мы выдадим эти бумаги вам, и вы будете вольны поступать с ними как заблагорассудится. А в довесок к ним еще и десять тысяч рублей. За малую услугу нам и огромную службу отечеству. Ну, правда, придется отсидеться годик-другой где-нибудь в Европе, это мы устроим. Но с деньгами-то не заскучаете даже в самом медвежьем углу.

– Но это же… подло, – все еще цеплялся за соломинку Богров. – Подло и низко!..

– Когда речь идет о судьбе России, не до приличий, милейший! – Голос Спиридовича налился металлом. – Со своей совестью мы как-нибудь договоримся, лишь бы страну спасти! Ну что, готовы слушать или дальше будете из себя барышню корчить?

Дмитрий Григорьевич еще раз с надеждой посмотрел на Кулябко, с тоской перевел взгляд на запертую дверь кабинета и, вернувшись глазами к нависшему над столом Спиридовичу, обреченно кивнул.

– Ну вот и славно, – вернул доброжелательность в голос Александр Иванович. – Продолжаем разговор. Вам, конечно же, известно, что 29 августа в Киев прибывает императорский поезд? В числе сопровождающих государя лиц будет и председатель кабинета министров Столыпин Петр Аркадьевич. Вам предстоит на одном из торжественных мероприятий максимально приблизиться к премьер-министру и дважды выстрелить в него из револьвера, который мы вам выдадим. Патроны, разумеется, будут холостыми.

– Но меня ведь тут же схватят!

– Не переживайте. Во-первых, мы выбрали для… хм… назовем это «представлением»… два места, из которых в случае четкого следования плану вы беспрепятственно сможете удалиться, пока публика приходит в себя: Купеческий сад либо оперный театр. Ну а во-вторых, даже если вдруг кто-то проявит неожиданную сноровку и сумеет вас задержать, обвинять вас будет не в чем – Столыпин жив, патроны в барабане все холостые. Мы на такой случай подготовим для вас пламенную речь, объясняющую мотивы этого перфоманса, и максимум, что вам грозит, – церковное покаяние. Вы ведь православный?

Богров кивнул.

– Ну вот и чудно. Мы теперь будем видеться часто, так как вам придется максимально подробно затвердить все детали, а сейчас уже поздно. Ступайте домой, попытайтесь выспаться.

Спиридович поднялся из-за стола, давая понять, что аудиенция окончена. Кулябко проводил Дмитрия Григорьевича до двери и вернулся в кабинет.

– Что скажешь, Коля? Надо бы к нему наблюдение приставить, как бы он в бега не ударился.

– Хорошо. Завтра утром распоряжусь.

– Завтра праздник, не стоит. Да у тебя и без того сейчас каждый сотрудник будет на счету. Есть у меня здесь один человечек, его и приставлю.

Кулябко согласно кивнул.

– Тебе вызвать мотор?

– Не надо, я пройдусь.

В прихожей он с помощью хозяина облачился в темно-синий летний плащ и кепи английского фасона, привычно приложил руку к козырьку и вышел на лестницу.

Дмитрий Григорьевич возвращался домой в совершенно сомнамбулическом состоянии. Даже когда в районе Университетского сквера[18] сзади послышалось торопливое цоканье башмачных подковок, не обернулся. Он уже знал, чьи это шаги. Степа догнал его у памятника Николаю I[19].

– Сядем, Дима? – приобнял бывший товарищ Богрова за плечи.

– Все-таки Дима? Не Аленский? – хмуро буркнул Дмитрий Григорьевич.

Они уселись на влажную от тумана скамейку.