Александр Пензенский – По высочайшему велению (страница 9)

Настало время брать театральную паузу Филиппову. Взвесив все «за» и «против», он вдруг спросил:

– А что это у вас за цветник на входе и на лестнице?

– Да здесь же живет Преображенская[15]. Как спектакль, так у нас тут и цветы, и ценители балета. Видели хлыщей на улице? Ольга Иосифовна хоть дама и не юная, но вполне способная внушать обожание. Не увиливайте, Владимир Гаврилович.

– Ну что ж. Если коротко, то господин Зимин мертв. Убил он себя сам, причем способ выбрал довольно варварский. При нем обнаружены некие документы, позволяющие заключить, что он имел отношение к какой-то не очень разрешенной политической организации. И в этих документах упоминаетесь вы.

– Занятно. Ну – уговор есть уговор. Зимина я знаю – пардон, теперь уже знал – по университету. Мы учились на одном курсе и даже довольно близко дружили. Любили, знаете ли, порассуждать об устройстве мира, о его улучшении и прочей юношеской чепухе. Только он курс кончил, а я нет. Заскучал и понял, что право – не вполне мое. После завершения моей студенческой жизни мы с Зиминым не виделись, пока он не заявился сюда пару недель назад. Мы мило побеседовали – и я спустил его с лестницы.

– Отчего же?

– Да оттого, что я повзрослел, а он нет. Я, как вы видите, не вполне вписываюсь в его понятия о социальной справедливости. Хотя явился он ко мне именно в надежде вовлечь в свои дела.

– В какие именно?

– Вы что, всерьез полагаете, что он при первой же встрече посвятил бы меня во все? Увы, он начал с воспоминаний, как нам мечталось и виделось будущее, судьба России и ее многострадального народа и все в таком же пафосном духе. Потом предложил бороться с ним плечом к плечу, взывал к такому идиотскому понятию, как патриотизм.

– Идиотскому?

– Ну да, на том и поссорились. Я, знаете ли, не люблю патриотов.

– Что же так? – Свиридов изумленно приподнял бровь.

– Понимаете ли, я долго размышлял на эту тему и пришел к выводу, что патриотизм в том виде, в котором он сейчас воспринимается многими, самое большое зло в мире. Это понятие разобщает людей. Ведь что такое патриотизм для основной части населения любой державы? Это любовь к месту рождения. То есть желание его хвалить только за то, что ты здесь появился на свет. Причем зачастую в ущерб соседям. Все войны на земле из-за патриотизма. Ну нет, само собой, воюют из-за ресурсов и денег. Кукловоды. А те, кто по их воле гибнет сотнями тысяч, они как раз за патриотизм друг дружку и убивают, бедолаги. Так что мой патриотизм гораздо шире: я люблю весь мир, за него и переживаю.

– Это, наверное, нетрудно, в таких-то условиях. – Александр Павлович обвел рукой комнату.

– Да, я не аскет. Но и мир пока не готов к переменам. А приближать его конец, раздувая огонь революций, – слуга покорный. Сам же первым в нем и сгоришь. Так что расстались мы с Сергеем совсем не друзьями и больше не виделись.

Почти всю дорогу до следующего адреса в моторе было тихо. Товарищи молчали, оба обдумывая услышанное. Первым не выдержал Свиридов:

– Что скажете, Владимир Гаврилович?

– Ну теперь понятно, почему напротив его имени крест. Или вы про патриотизм? – уточнил Филиппов. – Циник. Молодой богатый циник.

– Да, несомненно, звучат его слова непривычно для уха и даже цинично. Но в здравой логике ему не откажешь. Ведь так и есть: мы готовы зачастую оправдать любые подлости лишь потому, что они наши, доморощенные. Вы послушайте думских краснобаев – они-то и призывают любить Россию лишь за то, что она – Россия. И не смей перечить, не смей ругать несовершенства. В этом ли проявляется любовь к отчизне?

– Ну господин Померанцев-то вообще любовь к отчизне отрицает, ему и целого мира мало, – возразил Филиппов. Но видно было, что и ему запали в душу слова их недавнего собеседника.

По счастью, мотор остановился, и водитель объявил о прибытии в пункт назначения: Лиговская улица, дом 68.

Здание оказалось новым, четырехэтажным, прижимающимся левым боком к симпатичному домику с нарядными колоннами. На фасаде не висело ни единого балкона, похоже, хозяин не стремился никого удивить помпезностью и лепниной – не Невский же, задорого не сдашь, и стремление побыстрее окупить вложения вытеснило тягу к прекрасному.

Где-то здесь, в квартире номер 19, должен был обитать некто Богров Дм. Григ.

Дверь отворил черноволосый господин лет тридцати в пенсне на горбатом носу, облаченный в черную бархатную домашнюю куртку. Выслушав представления, он неприязненно поморщился, отчего пенсне соскочило с переносицы и повисло на шелковом шнурке. Господин достал из кармана платок, долго и тщательно тер линзы, наконец водрузил окуляры на место и выдавил из себя:

– Господа полицейские. Все, что я имел сказать о Дмитрии, я сообщил при вашем последнем визите. Добавить мне нечего – он покинул Петербург прошлой осенью, с тех пор я никакими сведениями о нем не располагаю.

– Вы совершенно правы, нас интересует Дмитрий Григорьевич Богров, но вот в чем вы заблуждаетесь, так это в том, что уже имели с нами беседу. Еще два дня назад мы даже не подозревали о его существовании, – вежливо ответил Филиппов. – Вероятно, вы путаете нас с коллегами из Охранного отделения.

– Я не обязан уметь разбираться в вашем устройстве!

– Несомненно. Человеку законопослушному, коим вы, вне всякого сомнения, являетесь, нет нужды отличать сыск уголовный от политического. Тем не менее, если вы позволите нам войти и уделите буквально пару минут, вы не только сильно нас обяжете, но и, вероятно, поможете пролить свет на некие туманные обстоятельства, – настойчиво продолжал Владимир Гаврилович. – Вы, прошу прощения, кем Дмитрию Григорьевичу приходитесь? – задал первый вопрос Филиппов после того, как они уселись в небольшой гостиной.

Эта квартира разительно отличалась от предыдущей, и гостиная, судя по всему, выполняла еще и роль кабинета: у окна размещался тяжелый стол с аккуратными стопками бумаг, а по центру, занимая почти всю немаленькую поверхность, была развернута какая-то карта, прижатая по углам чернильным прибором и книгами. Стены тоже увешивали карты с отмеченными на них морскими маршрутами.

– Я его двоюродный брат, Лев Сергеевич Богров.

– По морскому ведомству служите? – осведомился Свиридов.

– Да… мичман Балтийского флота, – смущенно ответил Богров.

Смятение это тут же объяснилось тем, с какой проворностью он отправил пенсне с носа в карман куртки. Видимо, он считал несовместимым близорукость со званием морского офицера.

– Лев Сергеевич, скажите, почему Дмитрием Григорьевичем интересовалось Охранное отделение? – возвращая разговор в деловое русло, спросил Филиппов.

– Увы, мы с ним этого не успели обсудить: брат уехал до того, как они нанесли мне визит. Правда, перед отъездом Дмитрий несколько дней был довольно рассеянным. Думаю, он предполагал возможное развитие событий, и, вероятно, дело в его киевских увлечениях. Одно время, весьма непродолжительное, он поддался революционной моде. Но уверял меня, что с этим покончено, и у меня не было поводов усомниться в правдивости его слов.

– А не скажете, среди его знакомых числился некто Сергей Сергеевич Зимин? – не меняя спокойного тона, спросил Филиппов.

– У Дмитрия в силу специфики его профессии – он служил помощником присяжного поверенного – был довольно обширный круг общения. Но это имя мне известно. Однако прежде уж позвольте узнать, чем Дмитрий заинтересовал вас, да еще почти год спустя после своего отъезда?

– Видите ли, если не вдаваться в подробности, господин Зимин погиб при довольно загадочных обстоятельствах, и сейчас мы выявляем его знакомых, которые помогли бы нам в этих обстоятельствах разобраться.

Лев Сергеевич, выслушав объяснения, задумался, снова водрузил пенсне на нос, встал, растерянно потоптался на месте, а потом, решив какую-то внутреннюю дилемму, опять сел.

– Значит, господин Зимин мертв? Весьма печальное известие. Увы, боюсь, что ничего нового я вам не сумею сообщить. Дмитрий уехал за границу на лечение еще прошлой осенью и в Петербург не возвращался. Возможно, он уже в Киеве, а может статься, что по-прежнему в Ницце. Я напишу вам его киевский адрес, если это необходимо, французского же он мне не оставлял.

Вернувшись в участок уже около восьми вечера, Филиппов со Свиридовым застали там терпеливо ожидающего их эксперта из Центрального дактилоскопического бюро, а на столе лежала папка с заключением баллистической проверки. Знакомый Владимира Гавриловича из бюро подтвердил наличие на пистолете множества отпечатков, что и не мудрено, памятуя о том, в каком количестве рук он побывал, но на спусковом крючке и на извлеченных из обоймы патронах обнаружились лишь следы пальцев Зимина (Владимир Гаврилович мысленно перекрестился, вспомнив, что только случай решил, что первым пистолет попадет в бюро, а не к баллистикам – уж те-то наверняка и к спуску, и к обойме прикасались), а в том, что Мазуров вовсе не трогал пистолет, эксперт был готов присягнуть на Библии. Выслушав на прощанье совет о порядке обращения с уликами в случае необходимости вновь провести подобные изыскания, а также сетования об извечном российском нежелании признавать и использовать достижения прогресса, товарищи принялись изучать содержимое баллистической экспертизы.

Спустя час Алексей Мазуров покинул стены Казанской части, а на папках с делами о расследовании обстоятельств смерти Надежды Мазуровой и Сергея Зимина появились одинаковые оттиски «в архив».