Александр Печерский – Черное солнце (страница 41)
– Конечно, – на всякий случай соврала я.
– В таком случае вас ничего в его облике не удивило? Да это же просто чья-то глупая шутка! – усмехнулся сержант.
– Посевкин, не наглей, здесь вопросы задает товарищ майор, – приструнил его начальник.
– Ну, товарищ капитан, не было там плота!
– Ладно, сержант, свободны. Пока, – отпустила я его, не удержавшись напоследок от милицейского штампа.
На селекторной установке, молчавшей до сей поры на столе начальника заставы, вдруг раздался зуммер. Омулев проворно схватил трубку и, нажав кнопку, стал внимательно слушать, изредка кидая на меня многозначительные взгляды. Потом положил трубку и воззрился на меня.
– Ну? – не выдержала я. – Что там опять стряслось?
– Звонил Мороз. Говорит, если все же предположить, что наш покойник всплыл с подводной лодки сравнительно недавно, то нужно искать аварийный буй. Он вспомнил, что при возникновении внештатных ситуаций на подводной лодке автоматически либо вручную выбрасывается буй, связанный с лодкой буйрепом. Вместе с ним выбрасывается спасательный плот, который автоматически надувается при всплытии на поверхность. Буй же оснащен сигнальными лампочками и КВ– и УКВ-радиопередатчиками, которые включаются автоматически при всплытии буя и передают сигнал бедствия каждые две минуты в течение трех секунд. Правда, аккумулятор, по крайней мере на наших, советских, лодках рассчитан только на 72 часа непрерывной работы.
– Ваши радиолокационные станции последнее время фиксировали какие-либо подобные сигналы? – сразу поинтересовалась я.
– Сигналов не было, это точно, – капитан на мгновение задумался, потом хлопнул рукой себя по лбу, – но буй был!
– В каком смысле – был? – насторожилась я.
– Понимаешь, совсем я со всей этой кутерьмой запамятовал. Выловили мы недавно какой-то буй, дня за два до обнаружения плота с покойником. Я дал команду его в гараж бросить, так сказать, до выяснения.
– Что же ты молчал, обормот?
– Я же тебе говорил там, на аэродроме, когда встречал. Но ты, наверное, пропустила мимо ушей.
Пограничная застава, побережье моря Лаптевых, наши дни
Омулев прочитал мою телефонограмму в Москву и покачал головой:
– У тебя что, действительно есть такие полномочия?
– Капитан, ты даже не догадываешься, какие мне даны полномочия. Если нужно будет, я тут все переверну. Так что скажи своему дежурному, пусть срочно отправляет, – сказала я, усмехнувшись.
Решение попросить у генерала столь массированную поддержку пришло мне в голову, как только Омулев с помощью двух пограничников выволок из самого дальнего угла гаража большой алюминиевый предмет, представляющий собой усеченную в верхней части сферу, на которой отлично сохранился рисунок: круг с расходившимися в разные стороны ломаными линиями – рунами. Вне всяких сомнений, это было изображение «Черного солнца»! Внимательно присмотревшись, я обнаружила и едва заметную на слегка позеленевшей поверхности буя маркировку – U-3547. Каким образом аварийный буй с разыскиваемой нами в Балтийском море подводной лодки оказался в буквальном смысле слова на другом конце Земли – было непонятно. Но, очевидно, сам по себе, морем, этот буй никак не мог приплыть в море Лаптевых. А это значило, мы на верном пути. И искомая субмарина где-то рядом.
Прочитав телефонограмму, я подняла ее над головой и, взвизгнув, закружилась по дежурке в темпе вальса, чем повергла в полное изумление всех находившихся рядом. Потом поцеловала полученное сообщение и, схватив ничего не понимающего капитана Омулева за руку, буквально затащила его в канцелярию, захлопнув за собой дверь. Толкнула начальника заставы на стул, который жалобно скрипнул, но, по счастью, не развалился. И, больше не в силах сдерживать эмоции, завопила:
– Егор вернулся!
…Накинув на плечи тяжелый полушубок, я, задолго до прибытия вертолета, на котором должен был прилететь Егор, уже торчала на вертолетной площадке. Уворачиваясь от порывов шквального ветра, бродила среди мелких валунов и пыталась сосредоточиться. Но ничего не получалось. В голову лезли, помимо моей воли, разные воспоминания. Вот мы с Егором сидим в ресторане в Керчи, оплывшие свечи бросают причудливые тени на стены, играет рубиновым светом вино в бокалах… Память услужливо возвращала меня то на бандитскую яхту, мерно покачивающуюся на волнах, где я стояла, не в силах сдержать слезы, сжимая в руках пулемет, то снова видела спокойную гладь Черного моря, как мне казалось тогда, навсегда поглотившую моего Егора, то большую холодную луну на темном южном небе. Снова возвращалась мыслями в ту далекую и прекрасную золотую осень, в милую моему сердцу деревню Острожное, где я неожиданно вновь обрела своего любимого Егора[7]… Интересно, каким он стал? Слишком долго мы не виделись. А правда, сколько? Кажется, целую вечность. Он улетел в командировку в сентябре 1995-го. Надо же, прошло ровно четыре года! Слезы опять стали наворачиваться на глаза, когда сквозь завывание ветра сначала неясно, а потом все явственней послышался рокот вертолетных лопастей. И не было для меня в тот момент на свете звуков прекрасней…
…В ожидании гидрографического судна мы провели с Егором два чудесных дня в уютном коттеджике Омулева. Сам он, благородно уступив нам свою жилплощадь, временно переселился к своему заму по боевой подготовке. Две ночи мы буквально не могли насытиться друг другом. С рассветом позавтракав, Егор засыпал. А я сидела рядом, смотрела на его загорелое почти до черноты сильное тело, гладила его иссушенные палящим солнцем Пакистана мощные руки и плакала. Плакала от счастья…