Александр Печерский – Черное солнце (страница 39)

– Капитан Омулев на месте?

– На месте. Никто не съел вашего начальника. Что случилось?

Однако сержант молчал, переминаясь с ноги на ногу.

– Майор Ростова, – представилась я, – докладывайте!

Глядя на груду обгоревших бревен, бесформенной кучей наваленных друг на друга, и ощущая приторный запах сгоревшей резины, я чувствовала, как тошнота упрямо подступает к горлу. Самое обидное то, что все это можно было предвидеть, но ожидать такой прыти! Здание городского морга сгорело полностью, рассчитывать на то, что после такого пожара уцелеет хоть что-нибудь, было детской наивностью. Я оглянулась по сторонам. Пограничный вертолет, доставивший нас на место, стоял, грустно повесив лопасти. Пожарная команда не спеша, с удрученным видом сматывала шланги. А мы с Омулевым стояли над еще дымящимся пепелищем и думали только об одном: как прикрыть перед Москвой свои собственные задницы.

Наконец, стряхнув с себя оцепенение, я внимательно огляделась вокруг и решительно направилась к старенькому пожарному ЗИЛу, возле которого, перекидываясь явно плоскими шутками, беззаботно курили прапорщик со старлеем.

– Майор Ростова, ФСБ, – раскрыла я перед сразу умолкнувшей парочкой свое грозное удостоверение. – Какие версии возникновения пожара?

– Вероятнее всего, поджог, – первым пришел в себя прапорщик, – хотя, возможно, и замыкание проводки. Здание-то старое, полностью деревянное. Ремонтировалось в последний раз, наверное, еще при Советах, году этак в восьмидесятом. Но точнее скажет экспертиза.

– Понятно. – Я отвернулась от пожарных, так как буквально в метре от меня с противным визгом тормозов остановился грязный уазик. Замызганная водительская дверка распахнулась, и наружу вылез необъятных размеров дед с грубым, будто высеченным из камня серым лицом. Скользнул по мне недобрым взглядом нахмуренных неприветливых глаз и направился к застывшему столбом Омулеву. Я развернулась и пошла следом.

– Привет, Иваныч! – поздоровался с неприятным типом капитан. – Вот, знакомьтесь, майор Ростова к нам из Москвы по вашу душу.

– Моя фамилия Мороз, судмедэксперт, – коротко и сухо представился тот.

– Интересная фамилия, – улыбнулась я и тут же заметила, как едва уловимая тень пробежала по лицу эксперта.

– Что же вы нашли в ней такого интересного? Фамилия как фамилия. К тому же довольно распространенная. – Дедуля уже явно нервничал и торопливо засунул едва подрагивающие руки в карманы полушубка.

– Ну как же, Омулев – есть, Мороз – тоже есть. Только Лаптева не хватает. Или он сейчас подойдет? – опять пошутила я и улыбнулась. Омулев, видимо оценив мою шутку, – тоже. А вот мой новый знакомый только усмехнулся через силу, поспешно отведя глаза в сторону.

– Может, вы как-нибудь прокомментируете случившееся? – поинтересовалась я, а сама подумала: «Неужели он так нервничает из-за сгоревшего здания морга? Или по какой-то причине боится ФСБ? Странно, ведь все работающие в Тикси специалисты периодически и в обязательном порядке проходят всевозможные проверки. В том числе и наши – фээсбэшные. Город-то закрытый».

– Пока, милая девушка, я не в курсе всех подробностей. Сам только вернулся. – Было видно, что судмедэксперт уже взял себя в руки и заметно успокоился.

– И все же, где нам можно спокойно переговорить? У меня к вам есть несколько вопросов.

– Ну, поскольку мой кабинет, как вы сами успели убедиться, сгорел дотла, – с долей горькой иронии произнес он, – давайте попросимся на постой к главврачу больницы. Я думаю, он не откажет нам в любезности и выделит угол для моего допроса.

– Ну зачем вы сразу так. – Я сделала паузу и внимательно посмотрела на собеседника. С каждой минутой он мне нравился все меньше и меньше.

– Извините, я не представился. Василий Иванович, к вашим услугам. Запомнить легко, я полный тезка Чапаева.

– Так вот, Василий Иванович, я вовсе не собираюсь вас допрашивать. Во всяком случае пока. А хочу просто прояснить некоторые вопросы, связанные отнюдь не с пожаром во вверенном вам учреждении, с этим, я уверена, с успехом разберутся оперативные службы. Меня же интересует труп, поступивший к вам в пятницу с пограничной заставы.

– И на том спасибо, – в голосе Мороза явно послышалось облегчение. – А что конкретно вас интересует? Дело в том, что вскрытие мы сделать не успели…

– Я так и поняла. Очередь к вам на прием, наверное, большая, покойники за год вперед записываются. – Я почувствовала, как во мне начинает закипать злость. – Ну а без вскрытия, навскидку, что можете сказать? Поймите, дело очень серьезное. И если мое расследование зайдет в тупик, Москве все равно нужен будет, как бы это поделикатнее выразиться, козел отпущения. Ну, вы меня понимаете. А лучше вашей кандидатуры им не найти. Я говорю с вами так откровенно только потому, что вы лично, как человек, мне глубоко симпатичны. Правильно, товарищ капитан? – Омулев, выслушавший мой монолог, открыв рот, в знак согласия быстро закивал головой. А судмедэксперт прямо на глазах побледнел как полотно. Похоже, до него стало доходить, что вляпался он не на шутку.

– Ну вот, а теперь мы все вместе отправимся в кабинет к вашему главврачу, – я мягко взяла эксперта под руку, – где выпьем крепкого горячего чайку и вы поделитесь вашими впечатлениями о странном покойнике.

– Ну что ж, извольте, – Мороз сделал приглашающий жест рукой в сторону видневшегося вдалеке здания городской больницы.

– Видите ли, милая девушка, – начал рассказ судмедэксперт, едва мы «удобно» расположились в кабинете главврача на скрипучих стульях с намалеванными на них белой краской корявыми инвентарными номерами, – как я уже говорил, вскрытие не проводилось. Но моей вины в этом нет. Все было согласовано с Медуправлением пограничных войск. Я так понимаю, ждали вашего прибытия. А я что? Мне дали указание, я его выполнил. И если бы не этот пожар, то сегодня после обеда результаты вскрытия и гистологического исследования трупа были бы у вас на руках, но, как видите, вмешалось само провидение.

– Хорошо, о провидении и тому подобных явлениях мы обязательно поговорим позже, – осадила я его, – сейчас меня больше интересует ваше мнение как специалиста: что могло послужить причиной смерти? Вы же, насколько я понимаю, труп видели?

– Да, я осмотрел его, но поверхностно, не вдаваясь в детали. Я же не знал, что в силу непреодолимых обстоятельств вскрытие будет невозможным. А навскидку… – судмедэксперт задумался, видимо тщательно подбирая слова, – не берусь судить о времени смерти, потому как выглядело тело довольно свежо. А учитывая нацистскую форму, нахожусь в некоторой растерянности. Но при этом у покойника были все признаки так называемой кессонной болезни, или, как говорят подводники, «кессонки». Синюшность и одутловатость лица, ну и прочие мелочи, вам как неспециалисту неинтересные. Скажу одно – этот человек подвергся серьезным перегрузкам, я имею в виду запредельное давление. Понимаете?

– Не совсем, – честно призналась я.

– Милая девушка, я долгое время служил врачом на дизельной подводной лодке и смею вас заверить: данные симптомы вижу сразу без всякого вскрытия. Судя по его внешнему виду, возможны только два варианта. Если коротко, то версия первая: этот человек очень быстро, в нарушение всех правил, всплыл на поверхность моря с большой глубины. Видите ли, при слишком быстром подъеме человека с глубины газ, которым насыщены кровь и мягкие ткани тела, начинает из них выделяться. Пузырьки газа попадают в кровь, вызывая закупорку сосудов. А вообще, каждый подводник знает, что кессонная болезнь не возникает при резком поднятии с глубины до девяти метров. Пребывание же на глубине, например, 30 метров в течение часа требует при подъеме одной двухминутной остановки на глубине шесть метров и 24-минутной – на глубине трех метров. Такие паузы в подъеме позволяют растворенному газу проникать через ткань к кровеносным сосудам, по которым он вместе с кровью поступает в легкие, а оттуда в окружающую среду, так и не образовав пузырьков. Так, если бы у нас была возможность сделать вскрытие, уверяю, в его крови мы нашли бы просто запредельное количество азота. И версия вторая, более прозаическая: этот человек мог умереть от банального ларингоспазма, то есть, проще говоря, – от удушья. Температура воды в этих широтах очень низкая, и на фоне переохлаждения произошел спазм дыхательных путей, и, как следствие этого, – летальный исход. Погибший определенно служил на подводной лодке. Я, правда, не очень разбираюсь в нацистских знаках различия, однако с уверенностью повторюсь: этот человек всплыл с большой глубины. По каким причинам он не проводил декомпрессионные мероприятия, мне, естественно, неизвестно. Скорее всего, в силу отсутствия у него какой-либо дыхательной аппаратуры. Я не очень силен в немецких средствах защиты, но полагаю, все подводные лодки времен Второй мировой должны были быть оснащены индивидуальными спасательными аппаратами. Тем более именно немцы первыми разработали подобные устройства, если я ничего не путаю. Они назывались «драгерами», хотя я могу и ошибаться. У нас на дизельной подводной лодке такие устройства были и назывались – ИПА. Что обозначает – изолирующий подводный аппарат.

– Совершенно верно, на плоту никаких дыхательных аппаратов обнаружено не было, – подтвердил Омулев.