Александр Печерский – Черное солнце (страница 28)
– Интересно девки пляшут, – пробормотала я, в горле мгновенно пересохло, и я залпом выпила заботливо и очень вовремя протянутый мне генералом стакан ледяной минералки.
– Кроме того, хочу огорчить вас еще раз. По нашей версии, в 1974 году на Котельнической набережной, по трагическому стечению обстоятельств, на Веретенникову вышли двое иностранцев, граждан Германии. Один – убитый пресс-атташе посольства, а второй – Алекс Шторм. Однако сегодня утром мне стало известно, что, по результатам сравнительного анализа, а на Шторма было запрошено досье из Интерпола, дактокарта нашего фигуранта и отпечатки пальцев убийцы, снятые в 1974 году в квартире, где был обнаружен труп Веретенниковой, не совпадают. Также есть официальная справка 9 отдела КГБ СССР от… – генерал нацепил очки и пробежал глазами листок бумаги: – 28 мая 1974 года о том, что Алекс Шторм, прилетевший в Москву все по тем же документам гражданина ФРГ Отто Валенберга, 1910 года рождения, по прибытии снял номер в гостинице «Интурист» и на следующий день попал под машину. Так что до самого вылета обратно в Германию он постоянно находился на лечении в Первой градской больнице, под присмотром врачей, о чем имеется соответствующая медицинская выписка. Таким образом, доказать его причастность к убийству Веретенниковой не представляется возможным.
– Может, он таким образом обеспечил себе алиби? А на Котельнической набережной были совсем другие люди? Сейчас ведь он засветился в этом деле! – продолжала настаивать я.
– Понятно, что все организовал он, но сейчас это уже не важно. Даже останься он в живых, предъявить ему было бы все равно нечего. Именно поэтому и было принято решение о его ликвидации. Кроме того, теперь очевидно, что Алекс Шторм, он же Валенберг, так же, как, впрочем, и мы, все это время шел по ложному следу. Я изучил кое-какие архивные документы, допуска к которым вы пока не имеете, и выяснил, что в 1941 году, после того как вагон с ценным грузом по ошибке подцепили к санитарному поезду, в районе вероятного нахождения груза была предпринята попытка высадки десанта и даже готовился прорыв целой танковой группой. Но, к сожалению, операция не удалась. Десантированная в район деревни Рябцево группа была уничтожена. Груз вывезен немцами в неизвестном направлении. Как ни прискорбно, наша задача остается прежней. Надеюсь, повторять ее не нужно? А теперь свободны. Даю вам сутки, чтобы прийти в себя, привести мысли в порядок, и завтра, – генерал бросил взгляд на часы, – к десяти ноль-ноль жду вас у себя в кабинете. Будем действовать дальше. Особенно это касается Суходольского. Должен же он, в конце концов, отработать свои новые полковничьи погоны? Которые, впрочем, как я уже сказал, пока полежат у меня в сейфе. На сегодня у меня все, вопросы отставить до завтра. Накопилось, я понимаю, их много, но, я думаю, не стоит сейчас пороть горячку и наспех выдвигать новые версии. Свободны!
Слегка обалдевшие или пришибленные, это кому как нравится, мы вышли из калитки дачи Тарасова и чохом плюхнулись в салон машины. Машина тут же, как бы сочувствуя нам, жалобно скрипнула амортизаторами. Я нервно закурила, а Суходольский – все-таки мужики всегда остаются детьми – долго и растерянно смотрел вдаль, вероятно представляя себе так и не врученные ему полковничьи погоны. Но, оказывается, я ошибалась, и думал он совсем о другом:
– Знаешь, Ростова, я никогда не смогу понять вас, женщин.
– Женишься – поймешь, – попробовала пошутить я.
– Я не об этом. Какие вы все-таки сволочи! Как ты могла там, около палатки, с этим стариком? – Голос Мишки задрожал от негодования.
– Постой, по-моему, ты забыл, что молодоженами мы с тобой были только по легенде. Или ты ревнуешь и я чего-то не понимаю?
– А с Егором у тебя тоже только по легенде?
– А при чем тут Егор? – опешила я.
– Как – при чем? Когда я увидел этого немца и… тебя – невесту моего лучшего друга, я думал, пристрелю вас обоих там же, на месте!
Ничего не скажешь, претензия была высказана прямо. И этот мой, в Мишкином понятии, прокол мог повлечь для меня в дальнейшем весьма серьезные и нежелательные последствия. Поэтому я заставила себя улыбнуться как можно более беззаботно и, чтобы скрыть дрожь в голосе и хоть чем-то занять руки, прикурила ментоловую сигарету.
– А ответь мне, мой друг, только по-честному, ты бы успел спеленать этих двоих здоровенных немцев в том чертовом подземелье, если к ним в самый ненужный для тебя момент решил бы присоединиться третий, тот самый, который был в это время, как ты выразился, со мной? И которого теперь ты ставишь мне в вину? – Глядя в растерянные глаза друга, я легонько хлопнула его по перебинтованному плечу и, повернув ключ зажигания, как можно более непринужденно попросила: – Подумай над этим на досуге, и тогда сам все поймешь. – И, секунду помолчав, на всякий случай чисто по-женски зачем-то ляпнула: —А Егору мы ничего не скажем, правда?
Часть вторая
Тайна Волчьей заводи
Устье Лены, сентябрь 1999
Старший пограничного наряда Посевкин пребывал с утра в самом хорошем расположении духа. Рассеянно глядя на мрачные скалы, громоздящиеся вокруг по побережью, на подтаявшие, практически исчезнувшие шапки снега и льда, сплошь покрывающие груды старого плавника, на россыпи огромных валунов, кажущаяся разнообразность которых только в глазах наивного новобранца приобретала таинственные очертания. У человека, впервые попавшего в эти места, могли возникнуть самые неожиданные ассоциации – от застывшей фигуры снежного человека до огромной тени пиратского фрегата, неизвестно какими ветрами занесенного из южных, богатых добычей широт в этот затерянный северный уголок нашей планеты.
Посевкин давно знал здесь каждый валун, каждый изгиб рельефа. К тому же впереди рыскал его верный пес Хасан. Эта огромная пограничная овчарка чепрачного окраса с черными подпалинами на боках и умными глазами обладала просто невероятным даже для разыскной собаки чутьем. Хасан неутомимо носился между завалами плавника, периодически заходил в воду по самое брюхо и, фыркнув для порядка, мчался дальше. В общем, окружающий ландшафт, как всегда, не вселял оптимизма. Но сегодня утром наконец пришло письмо от Маши. От радости Посевкин готов был петь, плясать и вообще… Писем от нее не было почти три месяца. А сержант не без оснований считал, что где-где, а уж в такой далекой и родной Москве всегда найдется какой-нибудь хлыщ, готовый приударить за молоденькой и симпатичной студенточкой физкультурного института, к тому же мастером спорта международного класса по фигурному катанию. Сейчас, шагая привычным маршрутом, сержант не мог без умиления вспоминать точеную фигурку своей невесты. Но мысль о том, что в его отсутствие эту легко парящую надо льдом хрупкую девочку в коротенькой юбочке при любом элементе обязательной программы держат сильные руки другого мужчины, сводила его с ума. Представляя, как ее партнер, Эдик, кажется, касается в танце, пусть ненароком, самых интимных мест его невесты, сержант буквально сатанел. А тут еще Машка по неизвестной причине перестала писать. Но сегодня все наконец встало на свои места. Оказывается, Маша на тренировке получила серьезную травму и только две недели назад выписалась из больницы. В письме она писала, что любит его, как и прежде, и с нетерпением ждет встречи. Очень сильно переживает из-за того, что врачи говорят, будто к серьезным тренировкам она сможет вернуться не раньше, чем закончится реабилитационный период. По самым оптимистичным прогнозам, еще год о ее выступлениях на льду не может быть и речи.
– Самое большее через четыре месяца я буду уже дома, – рассеянно думал Посевкин, – и сделаю все, чтобы она оставила этот сводящий меня с ума спорт. Поженимся, а там уговорю ее перейти из парного в одиночное катание. Все-таки тренер прав – Машка подает в фигурном катании большие надежды.
Внезапно сержант уловил еле слышный собачий рык и, мгновенно отбросив посторонние мысли, окинул внимательным взглядом местность. Овчарка Хасан стояла метрах в пятнадцати от среза воды и, прижав уши, глухо рычала, внимательно глядя на завал из валунов. Посевкин привычным движением сбросил автомат с плеча и, показав напарнику направление обхода, осторожно двинулся вперед. Бесшумно пройдя по плотному слою плавника, он увидел край надувного плота защитного цвета с узкой оранжевой полосой. Здесь, в тылах пограничной заставы, в устье Лены, появление подобного плавсредства могло расцениваться только как чрезвычайное происшествие. Посевкин осторожно приблизился к плоту, заглянул внутрь и оторопел…