Александр Паркер – Цифровой концлагерь: код хаоса (страница 2)

Адвокат ответчика снисходительно улыбнулся, даже не повернувшись в ее сторону.

— Это интересная теоретическая концепция, доктор Зорина. Однако закон оперирует фактами, а не психологическими гипотезами. В действующем законодательстве отсутствует само определение «алгоритмического воздействия» как источника опасности. Нет ни одного правового механизма, который позволял бы квалифицировать математический код как орудие причинения вреда. Платформа полностью соблюдает все требования действующего законодательства.

Судья — немолодая женщина с грустным лицом, на котором читалось искреннее сочувствие к родителям погибшей девочки и одновременно глубокое юридическое бессилие — вздохнула. Она долго изучала представленные документы, после чего зачитала решение.

В удовлетворении иска было отказано.

Существующие юридические механизмы просто не позволяли привлечь владельцев платформ к ответственности. Закон требовал физического действия, прямого умысла конкретного человека, осязаемого оружия. Перед лицом невидимых математических формул, которые медленно разрушали человеческий мозг изнутри, правовая система оказалась абсолютно слепой и беспомощной.

Когда зал заседаний начал пустеть, Елена осталась сидеть на скамье. У нее не было сил даже на то, чтобы собрать бумаги в сумку. Чувство глубокой несправедливости и собственного бессилия давило на плечи физической тяжестью.

— Они никогда не признают это добровольно, — раздался рядом спокойный, чуть хрипловатый голос.

Елена вздрогнула и повернула голову. На скамью рядом с ней присел мужчина лет пятидесяти. На нем был простой, слегка помятый серый пиджак поверх темной водолазки. Лицо мужчины, изрезанное глубокими мимическими морщинами, казалось усталым, но взгляд серых глаз был на удивление цепким и живым.

— Простите? — переспросила Елена.

— Я говорю о юристах корпорации, — мужчина протянул ей руку. — Виктор Орлов. В прошлом — следователь по особо важным делам, сейчас занимаюсь независимыми расследованиями и правозащитной деятельностью. Я наблюдал за вами во время процесса. Вы отлично держались. Жаль только, что в этом зале ваши аргументы никто не мог услышать.

— Почему? — Елена пожала его крепкую, сухую ладонь.

— Потому что судья судит по букве закона, а буква эта безнадежно устарела, — Виктор горько усмехнулся. — Наш уголовный и гражданский кодексы писались в эпоху, когда самым сложным техническим устройством в быту был стационарный телефон. Они не понимают, что такое информационное воздействие. Для них опасность — это когда бьют кирпичом по голове. А то, что можно уничтожить человека, просто показывая ему определенные картинки в определенной последовательности — это для них фантастика.

— Вы тоже это видите? — Елена внимательно посмотрела на него.

— Я вижу это каждый день в своей практике, — лицо Виктора стало серьезным. — Только с другой стороны. Вы видите пациентов в клинике, а я вижу статистику происшествий. За последний год в нашем регионе произошел необъяснимый всплеск подростковой агрессии. Дети из абсолютно благополучных семей вдруг совершают немотивированные нападения на сверстников, калечат себя, уходят из дома. И когда начинаешь копаться в их телефонах, понимаешь, что все они прошли через одну и ту же цифровую мясорубку. У вас есть время? Нам нужно поговорить без лишних ушей.

Они вышли из здания суда и направились к небольшой, полупустой кофейне, расположенной в одном из тихих переулков Васильевского острова. Дождь продолжал стучать по стеклам, создавая ощущение изолированности от остального мира.

Они устроились за угловым столиком. Виктор заказал два черных кофе, достал из потертого кожаного портфеля плотную папку-скоросшиватель и положил ее перед Еленой.

— Здесь материалы по трем случаям за последние два месяца, — сказал он, открывая папку. — Все подростки. Все совершили попытки суицида или тяжелого самоповреждения. Родители передали мне их телефоны для анализа. Мой знакомый IT-специалист сделал полные дампы их активности в сети перед трагедией. Посмотрите на это.

Елена углубилась в чтение распечаток логов активности. Перед ее глазами разворачивалась пугающая картина. Это не было хаотичным блужданием по сети. Это был четко выстроенный, направленный маршрут.

— Обратите внимание на время, — Виктор постучал пальцем по бумаге. — Вот здесь мы видим регистрацию нового аккаунта. Чистый профиль, никаких предустановок. Первые полторы минуты пользователь видит стандартный набор: смешные видео с животными, кулинарные рецепты, обзоры компьютерных игр. Но затем происходит нечто странное.

Елена всмотрелась в цифры таймстампов.

— Алгоритм фиксирует задержку взгляда на определенном типе контента, — пояснила она. — Достаточно задержаться на ролике с грустной музыкой всего на три-четыре секунды дольше обычного, как система считывает это как микрореакцию интереса.

— Именно, — кивнул Виктор. — И запускается так называемый эффект «кроличьей норы». Наш специалист провел серию тестов на чистых смартфонах. Результаты шокируют. Алгоритмы социальных сетей способны полностью перенаправить внимание пользователя на деструктивный контент всего за две целых и шесть десятых минуты после регистрации нового аккаунта. Две с половиной минуты, Елена! За это время система успевает проанализировать первичные реакции, составить психотип и начать целенаправленно подсовывать подростку видео, эксплуатирующие его скрытые страхи, одиночество или обиду на родителей.

— Это биологическая ловушка, — тихо произнесла Елена, чувствуя, как внутри нарастает холод. — Мозг подростка реагирует на негативные стимулы гораздо острее. Страх и тревога вызывают мощный выброс кортизола. Чтобы справиться с этим стрессом, мозг начинает искать способы разрядки. И тут алгоритм услужливо подсовывает ему «решение» — сообщества, где обсуждается самоповреждение как способ снять внутреннее напряжение. Физическая боль вызывает кратковременный выброс эндорфинов, притупляя душевную боль. Возникает сильнейшая нейрохимическая зависимость, сравнимая с наркотической. И система поддерживает эту зависимость, постоянно подбрасывая новые порции деструктивного контента.

— Но это еще не все, — Виктор подался вперед, понизив голос. — Мы проанализировали структуру этого контента. Это не просто грустные картинки. В этих видео используется техника двойного наложения смысла.

Он вытащил из папки распечатку раскадровки одного из популярных роликов, который смотрели все пострадавшие дети.

— Посмотрите сюда. На первый взгляд — обычный подростковый сериал. Молодые люди спорят, говорят о несправедливости мира, о том, как их ненавидят родители. Это вызывает у зрителя-подростка мгновенный отклик, сопереживание, воспоминания о собственных обидах. Но одновременно с этим, на подсознательном уровне, накладываются визуальные и звуковые триггеры. Короткие вспышки кадров с изображением лезвий, шрамов, специфические звуковые частоты, вызывающие чувство безотчетной тревоги. Это чистой воды суггестивное воздействие. Подростку внушается мысль, что единственный способ обрести свободу и заявить о себе — это разрушить себя. Родители в этих сюжетах всегда изображаются как жестокие, бесчувственные враги, от которых нужно избавиться — либо уйдя из жизни, либо… применив насилие к ним.

Елена почувствовала, как у нее задрожали пальцы. Она вспомнила Софью Воронову, ее пустой взгляд и слова о «шуме», который не прекращается.

— Это не просто алгоритм оптимизации рекламы, — медленно произнесла она. — Это система направленного изменения поведения. Но кто за этим стоит? Зачем кому-то превращать детей в управляемых, сломленных людей, уничтожающих самих себя?

— Вот это нам и предстоит выяснить, — ответил Виктор. — Я начал копать в этом направлении месяц назад. И чем глубже я погружаюсь, тем яснее понимаю: мы имеем дело не с техническим сбоем и не с глупостью программистов. Это скоординированная кампания. Существуют целые сети анонимных аккаунтов, которые вбрасывают этот контент, обходя любые фильтры модерации. Они используют скрытые хэштеги, меняют кодировку файлов. Они действуют как профессиональная диверсионная группа.

Он закрыл папку и посмотрел Елене прямо в глаза.

— Мне нужна ваша помощь, Елена. Я умею искать людей, сопоставлять факты и работать с документами. Но я не понимаю, как устроена человеческая психика. Я не могу расшифровать те психологические коды, которые они используют для взлома детского сознания. Вы — единственный специалист, который открыто заговорил об этом в суде. Давайте объединим наши усилия.

Елена посмотрела на чашку с остывшим кофе, затем перевела взгляд на окно, за которым в сумерках тонул серый город. Она вспомнила лица родителей Юли Смирновой в зале суда. Вспомнила шрамы на руках Софьи.

— Хорошо, — тихо, но твердо сказала она. — Я в деле. С чего мы начнем?

— С физических улик, — Виктор достал из кармана небольшой пластиковый пакет, в котором лежал старый, со сколом на корпусе смартфон. — Это телефон Юли Смирновой. Официально следствие вернуло его родителям, посчитав, что там нет ничего, кроме «личной переписки депрессивного характера». Но мой человек успел сделать полную копию файловой системы до того, как его почистили. Нам нужно детально восстановить хронологию последних недель ее жизни. Шаг за шагом. Мы должны понять, как именно система вела ее к обрыву.