Александр Паркер – Цифровой концлагерь: код хаоса (страница 4)

Елена почувствовала, как в кабинете стало словно бы холоднее. Она вспомнила своих пациентов, их одинаковые жалобы на непрекращающийся внутренний шум, на чувство тревоги, которое они не могли объяснить.

— Теперь мне понятна биологическая сторона этой ловушки, — произнесла Елена, глядя на Виктора. — Это не просто психологическая зависимость от красивых картинок. Это глубокая нейробиологическая петля, которую они затягивают на шее у детей.

Она поднялась и подошла к маркерной доске, висевшей на стене лофта. Взяв черный маркер, она быстро набросала схему головного мозга.

— Смотрите, что происходит на уровне физиологии. Когда алгоритм с помощью субсенсорных вставок, о которых рассказал Денис, искусственно вводит подростка в состояние хронического стресса и страха, в его организме резко возрастает уровень кортизола и адреналина. Для незрелого мозга подростка, у которого префронтальная кора еще не способна эффективно гасить эти сигналы тревоги, это состояние становится невыносимым. Возникает острая потребность в немедленной нейтрализации этого стресса.

Елена обвела маркером зону гипоталамуса и гипофиза.

— И здесь включается древний компенсаторный механизм. Самоповреждение — например, порезы на руках — вызывает сильную физическую боль. В ответ на физическую травму и сопутствующие ей сильные негативные эмоции мозг мгновенно запускает защитную систему. Происходит мощный компенсаторный выброс внутренних опиатов — эндорфинов и энкефалинов. Эти вещества призваны заблокировать болевые рецепторы и спасти организм от шока. Но одновременно они вызывают состояние кратковременной эйфории, облегчения и глубокого расслабления.

Она повернулась к мужчинам.

— Понимаете? Подросток режет себя не потому, что хочет умереть. Он делает это потому, что это единственный доступный ему способ получить дозу эндорфинов, чтобы заглушить ту невыносимую тревогу, которую в него методично закачивает алгоритм. Формируется тяжелейшая биологическая зависимость, сопоставимая с наркотической. Мозг запоминает эту цепочку: «тревога от телефона — порез — облегчение». Со временем чувствительность опиоидных рецепторов снижается, как у настоящих героиновых наркоманов. Чтобы получить тот же эффект облегчения, подростку требуется наносить себе все более глубокие повреждения. И все это время алгоритм продолжает подбрасывать ему новые порции скрытых стимулов, не давая сойти с этой иглы.

Виктор молча смотрел на схему, его лицо казалось каменным.

— Но зачем? — спросил он после долгой паузы. — Допустим, корпорации зарабатывают на удержании внимания. Но зачем доводить людей до такого состояния? Зачем калечить детей? Ведь мертвый или покалеченный пользователь больше не приносит денег.

Денис Волков горько усмехнулся и покачал головой.

— Вы думаете категориями обычной коммерции, Виктор. Но на определенном уровне деньги перестают быть главной целью. Главной целью становится контроль. Абсолютный контроль над поведением масс.

Он открыл на мониторе еще один документ — внутренний отчет «Квант Медиа» двухлетней давности, помеченный грифом «Для служебного пользования».

— Посмотрите на этот термин, — Денис указал на заголовок одного из разделов. — «Управляемая социальная апатия». Информационная среда способна искусственно вызывать состояние выученной беспомощности у больших групп населения через дозированную подачу негативной информации.

Елена согласно кивнула.

— Это классический эксперимент Мартина Селигмана, — пояснила она. — Если животное или человека систематически подвергать негативному воздействию, которое они не могут предотвратить или избежать, у них полностью атрофируется воля к сопротивлению. Они опускают руки и смиряются со своей участью, даже когда появляется реальная возможность спастись. Они становятся абсолютно пассивными и управляемыми.

— Именно это они и делают в масштабах целых стран, — подтвердил Денис. — Алгоритмы не просто удерживают внимание. Они создают непрерывный, дозированный поток негативных новостей, сообщений о катастрофах, насилии, безнаказанности и несправедливости. Человек, погруженный в эту среду, ежедневно получает микродозы стресса, которые он не может нейтрализовать. Постепенно у миллионов людей формируется стойкое состояние выученной беспомощности. Они перестают верить в возможность что-то изменить, теряют критическое мышление, становятся конформными и послушными. Общество превращается в аморфную массу, которой можно навязать любую волю, любые ложные ценности и любые решения. И все это делается тихо, без единого выстрела, без применения физического насилия. Люди сами, добровольно, каждый день открывают свои смартфоны и принимают эту ментальную отраву.

Виктор поднялся со своего места и подошел к окну. За стеклом, внизу, по мокрому асфальту Кожевенной линии медленно ползли автомобили. Люди под зонтами спешили к остановкам общественного транспорта, прижав к ушам светящиеся прямоугольники телефонов. Они выглядели абсолютно свободными в своем выборе — куда идти, что покупать, во что верить. Но Виктор теперь видел эту невидимую сеть, которая опутывала каждого из них, управляя их эмоциями, их страхами и их будущим.

— У нас есть конкретные доказательства? — спросил он, не оборачиваясь. — Документы, которые мы можем представить в суде или предать огласке?

Денис вздохнул и закрыл программу монтажа.

— У меня есть исходные коды некоторых модулей рекомендательной системы «PulseNet» и внутренние отчеты «Квант Медиа» по тестированию субсенсорных вставок. Но официально эти документы не существуют. Если я передам их вам, юристы корпорации мгновенно обвинят нас в краже коммерческой тайны и промышленном шпионаже. Нас просто затаскают по судам и уничтожат финансово еще до того, как мы успеем открыть рот. Нужен прецедент. Нужна официальная экспертиза, которую невозможно будет проигнорировать.

— Мы найдем способ легализовать эти данные, — твердо сказал Виктор. — Денис, скопируйте все, что у вас есть, на защищенный накопитель. Мы не имеем права отступать. На кону жизни тысяч детей, которые прямо сейчас сидят в своих комнатах и смотрят на эти экраны, медленно умирая изнутри.

Когда они вышли из здания завода, сумерки окончательно сгустились над городом. Холодный ветер с залива швырял в лицо пригоршни ледяной крупы. Елена шла рядом с Виктором, чувствуя, как внутри нее нарастает странная смесь страха и решимости. Информация, которую они получили сегодня, переворачивала все ее представления о границах человеческой безопасности.

На выходе с территории завода у Елены снова зазвонил телефон. На экране высветился номер приемной главного врача клиники.

— Елена Владимировна? — раздался в трубке сухой, официальный голос секретаря. — Михаил Андреевич просил передать, что время вашей завтрашней встречи переносится на девять утра. И пожалуйста, возьмите с собой все ваши текущие клинические отчеты и личные дела пациентов за последние три месяца. Руководство хочет провести внеплановую проверку вашей деятельности.

Елена медленно опустила руку с телефоном.

— Что случилось? — спросил Виктор, заметив, как изменилось ее лицо.

— Кажется, моя профессиональная карьера в этой клинике подходит к концу, — тихо ответила она. — Они хотят проверить дела моих пациентов. Тех самых детей, чьи истории мы сейчас расследуем.

Виктор посмотрел на нее, и в его глазах она увидела не жалость, а ту самую холодную, следовательскую сосредоточенность, которая помогала ему выживать в самых сложных ситуациях.

— Это значит только одно, Елена. Мы подобрались к ним слишком близко. И они начинают защищаться. Но теперь мы знаем их методы.

Они сели в машину Виктора. Дворники медленно очищали лобовое стекло от налипающего мокрого снега, а в темноте салона тускло светился экран смартфона Елены, на который продолжали приходить беззвучные уведомления из внешнего мира, ставшего вдруг таким чужим и опасным.

Глава 3. Портрет создателя

Кабинет главного врача отделения клинической психиатрии Михаила Андреевича Шестакова всегда напоминал Елене музей уходящей эпохи. Здесь пахло дорогим табаком, хотя курить в здании запретили еще в начале двухтысячных. На стенах в строгих рамках висели дипломы, сертификаты международных конгрессов и фотографии Шестакова с видными деятелями отечественной медицины.

Шестаков, грузный мужчина с аккуратной седой бородкой и тяжелыми, вечно полуприкрытыми веками, не спеша наливал чай из фарфорового чайника. Его движения были размеренными, почти гипнотическими.

— Угощайтесь, Леночка, — мягко произнес он, пододвигая к ней чашку с тонкой золотой каемкой. — Настоящий китайский да хунпао. Мне его привезли коллеги из Пекина. Очень успокаивает нервную систему, знаете ли. А нам с вами в последнее время спокойствие необходимо как никогда.

Елена вежливо улыбнулась, но к чашке не прикоснулась.

— Спасибо, Михаил Андреевич. Но, судя по тону вашего вчерашнего письма, мы собрались здесь не для чайной церемонии.

Шестаков вздохнул, аккуратно поставил чайник на подставку и опустился в свое кресло. Его взгляд, до этого казавшийся сонным, мгновенно сфокусировался на Елене. В нем не было злости — лишь холодная, прагматичная озабоченность администратора, столкнувшегося с нежелательным элементом в своей отлаженной системе.