Александр Омельяненко – Капсула времени (страница 2)

покупали джинсы на чёрном рынке;

гордились армейскими ремнями и часами «Победа».

Девушки:

шили платья с расклёшенными юбками;

делали высокие начёсы и носили яркие бусы;

мечтали о туфлях на платформе.

На заводе к этому относились с усмешкой, но не запрещали: «Пусть веселятся, пока молодые!»

После смен компания часто собиралась в общежитии:

пили чай из общего чайника, добавляя туда варенье «для настроения»;

спорили о музыке: одни хвалили «Самоцветов», другие – запрещённый рок;

писали письма домой, при свете лампы обсуждая, как описать эту бурную жизнь, чтобы родители не волновались.

Саша, глядя на друзей, думал: «Вот оно – настоящее. Не село, не армия, а своя, новая жизнь».

В тот пятничный вечер Дворец культуры Кременчугского автозавода сиял огнями, будто праздничный корабль посреди промышленного города. Большие окна первого этажа переливались жёлтым и розовым – внутри уже гремела музыка. У входа толпились парни в отглаженных рубашках и девушки в ярких платьях; кто‑то смеялся, кто‑то поправлял причёску перед зеркалом в вестибюле.

Саша пришёл с Володей Павленко и парой ребят из общежития. В кармане лежали все его 15 рублей стипендии – сегодня можно было не считать копейки.

– Ну что, земляк, идём завоевывать танцплощадку? – подмигнул Володя, поправляя воротник рубашки.

Внутри было шумно и жарко. В просторном зале с высоким потолком мигали цветные прожекторы, а на паркете уже кружились пары, были накрыты столы с легким спиртным и закусками, первые дискотеки были именно такие на автозаводе . Саша остановился у колонны, пытаясь привыкнуть к свету и музыке. И тут он её увидел.

Она стояла у окна, в лучах освещаемая большой люстрой фойе, пробивавшихся сквозь тяжёлые шторы лучи уличных фонарей. Длинное бирюзовое платье подчёркивало стройную фигуру, а волосы, уложенные в высокую причёску, блестели, как мёд. Девушка разговаривала с подругами, смеялась, а когда повернула голову, Саша поймал её взгляд – ясный, чуть насмешливый, будто она уже знала, о чём он думает.

– Кто это? – тихо спросил он у Володи.

– А, это Татьяна, – отозвался тот. – Из механического второго. Умная, между прочим. И танцует – закачаешься.

Через полчаса судьба сама подбросила шанс. Во время медленного танца, когда пары придвинулись ближе, Саша нечаянно задел Таню плечом. Она обернулась, на мгновение замерла, а потом улыбнулась:

– Ты бы ещё в стену врезался, – пошутила она, но без злости.

– Извини, – Саша почувствовал, как горят уши. – Я не специально.

– Да ладно, – она махнула рукой. – Ты ведь из училища? Новый набор?

Они разговорились. Таня оказалась не только красивой, но и остроумной: рассказывала, как на работе спорит с инженерами о качестве деталей, как мечтает научиться водить машину, как в детстве тайком читала взрослые книги в сельской библиотеке.

Когда заиграла «Песняры» – их новая песня, которую все ждали, – Таня взяла Сашу за руку:

– Пойдём. Только не наступай на ноги, ладно?

Он старался. Они двигались в такт, и Саша вдруг понял, что не слышит музыки – только её дыхание, только стук своего сердца. В этот момент всё стало иначе: завод, училище, даже друзья – всё отодвинулось на второй план. Осталась только она – её улыбка, её глаза, её голос:

– Ты странный, – сказала Таня, когда музыка стихла. – Но мне нравится. Но я же не местный, у меня другая ментальность, я из Казахстана. Таня обрадовалась этому ,сказав- я тоже не местная я из Ростовской области, донская казачка.

Они вышли на крыльцо Дворца культуры. Вечер был тёплый, пахло цветущими акациями и речной свежестью. Таня достала из сумочки платок, вытерла пот со лба:

– Устала. Но это был хороший вечер.

– Можно я тебя провожу? – решился Саша.

– Проводи. Только не вздумай рассказывать, как ты в армии картошку чистил. Я такое уже слышала.

Он рассмеялся:

– Тогда расскажу, как мы на лодке по Днепру плыли. Там было…

И он начал рассказывать – сбивчиво, с шутками, с преувеличениями. Таня слушала, иногда перебивала вопросами, а потом вдруг остановилась:

– Знаешь, ты не похож на остальных. Не такой хвастливый. Это подкупает.

До общежития Саша шёл, будто в тумане. В голове крутилось: «Она другая. Совсем другая». И вместе с этим пришло осознание: его планы – накопить на мотоцикл, съездить домой на праздники, перебраться в новую комнату – вдруг показались мелкими. Теперь ему хотелось совсем другого:

· чаще видеть её;

· слушать её смех;

· рассказывать ей о себе – по‑настоящему, без шуток;

· показать ей тот самый остров на Днепре, где они жарили шашлыки с ребятами.

Перед тем как зайти в общежитие, он обернулся на освещённый Дворец культуры. В окне четвертого этажа мелькнул бирюзовый цвет – Таня. Она тоже смотрела вниз.

Саша улыбнулся.

Тёплый июньский день разливался над поймой – там, где неторопливо‑величавый Псёл, пройдя сотни вёрст сквозь леса и луга, наконец вливался в могучий Днепр. Вода здесь была особенная: псёловская – прозрачная, с песчаным отливом, а днепровская – густая, тёмно‑синяя, будто впитавшая всю глубину неба.

, дальше все пешком. Ребята из разных цехов, порой даже не знавшие друг друга по именам, но Саша их оъеденил , сейчас смеялись, вытаскивали рюкзаки, раскладывали палатки на мягкой траве у берега.Они приехали на дизель поезде до полустанка

– А рыба‑то! Видите, играет? – подхватил другой, указывая на серебристые вспышки у камышей.– Эй, ребята, место тут – сказка! – крикнул Вася Яцко, заходя в воду по щиколотку.

Палатки вставали рядами – разноцветные, будто лоскутное одеяло: синие, зелёные, оранжевые. Кто‑то уже раздувал костёр, кто‑то резал хлеб и колбасу, кто‑то тащил из палатки гитару и волейбольный мяч. Воздух наполнялся запахом дыма, жареной мяса и свежего ветра.

К вечеру огонь разгорелся вовсю. Пламя танцевало, отбрасывая рыжие блики на лица. Гитары зазвучали сначала робко, потом – уверенно, громко.

Пели всё:

· старые армейские;

· городские романсы;

· шуточные, где слова придумывали на ходу.

Кто‑то рассказывал, как в цехе «чуть не сварил сам себя», кто‑то вспоминал первую зарплату, кто‑то – как учился водить мотоцикл. Смех то затихал, то взрывался снова, и даже те, кто обычно молчал, сейчас улыбались, подбадривали, просили: «Ещё! Ну давай ещё!»

Таня сидела рядом с Сашей – в свете костра её глаза казались золотыми. Она не пела громко, но когда запевала, все притихали: у неё был тихий, но чистый голос, и песни получались такие, что сердце сжималось.

– Бабушка пела, – улыбнулась Таня. – Это же казачья песня, донская.– Ты откуда такие знаешь? – спросил Саша, когда она закончила.

Он молча накрыл её руку своей. В этот миг не было ни цехов, ни смен, ни планов – только огонь, её пальцы, запах травы и далёкий крик птицы над рекой.

Наутро, после чая с печёными яблоками, кто‑то бросил мяч. Через пять минут уже делились на команды.

– Нет, лучше – северная бригада против южной!– Механика против сборки!

Поле было неровным – то кочка, то ямка, но это только добавляло азарта. Мяч то взлетал в воздух, то катился в камыши, то влетал в воду, и тогда все с хохотом бежали доставать его.

– Пасуй! Пасуй сюда!Саша играл отчаянно – бежал, падал, вставал, кричал:

– Зато надёжный! – отвечал он, вытирая пот.Таня стояла у края, смеялась, хлопала в ладоши: – Саша, ты как танк!

В конце концов счёт так и не подвели – просто устали, сели в траву, тяжело дыша, но счастливые. Кто‑то достал термос, кто‑то – бутерброды. И снова смех, шутки, «а помнишь, как ты…»

Солнце палило, и вскоре все потянулись к воде. Кто‑то нырял с берега, кто‑то осторожно входил, привыкая к прохладе.

– Да ты что, тёплая, как парное молоко!– Вода – огонь!

Брызги взлетали, как алмазные брызги, смех разносился над рекой. Таня плыла легко, будто рыба, а Саша догонял её, хватал за руку, и они вместе падали в волны, выныривали, смеясь.