Александр Омельяненко – Горькая целина (страница 21)
Староста прихода Митрофан Липчанский пытался сгладить противоречия, решая вопросы по мере их появления, но напряжение между нуждами общины и церковно‑школьными интересами сохранялось.
История школы и церкви в Ливановке начала XX века — это зеркало сельской жизни того времени:постепенное развитие образования при ограниченных ресурсах;переплетение духовного и светского начал;конфликты из‑за распределения земли — ключевого ресурса для выживания крестьян.
Несмотря на трудности, школа и церковь оставались центрами просвещения и духовной жизни, формируя основу для будущего развития поселения.
В тот вечер над Ливановкой висело небо — густое, синее, с первой россыпью звёзд. На площади у бревенчатой церкви, ещё пахнущей свежей смолой, собрались парни и девушки. Кто в вышитых рубахах, кто в цветастых платках — все ждали, когда гармонист Иван Ролик растянет меха и позовёт в пляс.
Она стояла у крыльца — Мария, тоненькая, с русой косой до пояса. Смотрела, как парни перешучиваются, как девушки поправляют юбки, и думала: «Опять одни частушки да «кадриль»… Скучно».
Но тут появился Егор — высокий, с озорным блеском в глазах. Он не стал толкаться в толпе, а сразу подошёл к ней:
Чего одна? Боишься, что без кавалера останешься?
Она фыркнула:
Не боюсь. Просто жду, когда музыка начнётся. А ты?
А я тебя ждал.
Гармонь грянула — и площадь ожила.
Гопак до звона в ушах
Егор схватил её за руку:
Ну, Марьянка, покажем им, как надо!
И они пошли — сначала осторожно, будто пробуя друг друга, а потом всё быстрее, всё жарче. Он — в притоптывании, в резком взмахе руки, она — в кружении, в лёгком пристукивании каблучков. Вокруг хлопали, подбадривали:
— Марьяна, краса!— Ой, Егор, ловок!
Они не видели никого. Только глаза друг друга, только дыхание, сбивающееся от пляса, только музыку, что вела их, как река.
Когда гармонь смолкла, оба стояли, раскрасневшиеся, смеющиеся, с каплями пота на висках. Егор прошептал:
— Пойдём… Туда. За церковь. Там тише.
За храмом, за незаконченной еше оградой, где кончались тропы и начиналась степь, пахло полынью — терпко, горько, пьяняще. Трава была высокой, звёзды — близкими.
Они сели на тёплый ещё камень. Марьяна поправила платок, Егор снял картуз, бросил рядом. Молчали. Только сверчки стрекотали, да где‑то вдали лаяла собака.
Потом он взял её руку — осторожно, будто боялся спугнуть. Она не отняла.
— Я тебя ещё весной заметил, — сказал он. — Ты у колодца стояла, воду набирала. А я мимо шёл, так и замер.
— И я тебя видела, — улыбнулась она. — Ты с отцом брёвна возил. Такой серьёзный, будто весь мир на тебе держится.
Он рассмеялся, притянул её ближе.
— Теперь мир — вот он. В твоей руке.
И они поцеловались — впервые, робко, а потом жадно, будто пытались впитать друг друга в себя, запомнить навсегда.
Рассвет подкрался тихо. Полынь поседела от росы, звёзды растаяли. Марьяна зябко повела плечами — Егор тут же накинул ей на плечи свой пиджак.
— Холодно?
— Нет. Просто… страшно.
— Чего?
— Что это сон. Что проснусь — и тебя нет.
Он прижал её к себе:
— Я всегда буду. Даже если село сгорит, даже если все уйдут. Я — с тобой.
Она закрыла глаза. В ушах ещё звучала гармонь, перед глазами мелькали огни вечерки, а в сердце — тепло его рук, запах полыни, вкус первого поцелуя.
Они встречались у колодца, у околицы, за амбаром. Писали друг другу записки — коряво, но от души. Он дарил ей полевые цветы, она вышивала ему носовой платок.
А по вечерам, когда село засыпало, они уходили в степь — туда, где пахла полынь и светили звёзды. Там не было ни забот, ни тяжёлого труда, ни споров о наделах. Там были только они — двое, влюблённые, счастливые, уверенные, что их любовь сильнее любых бурь.
И пусть Ливановка росла трудно, пусть люди уставали, пусть зима грозила голодом — для Марьяны и Егора мир был прост и ясен:утро — с мыслями друг о друге;день — с тайными улыбками при встрече;вечер — с танцами у церкви;ночь — с шепотом в полынных зарослях.
Их любовь не решала проблем села. Но она давала им силу жить. И верить, что всё будет хорошо.
В Ливановке, где церковь становилась сердцем общины, особую роль играл староста.а им быль МитрофанЛипчанский . В его обязанности входило:собирать пожертвования;закупать и продавать свечи, церковную утварь и инвентарь;вести приходно‑расходные книги;следить за порядком во время служб — особенно за соблюдением тишины.
Старосты были ключевыми фигурами при строительстве храма: без их организаторских усилий не обходилось ни одно важное дело.
Стефан Алексеевич Владыкин, священник Ливановской церкви, не раз отмечал усердие прихожан. Особенно памятным стал момент приобретения колокола:
«Колоколами жители очень довольны — их звук превзошёл всякие ожидания».
Колокол купили в магазине Оренбургского Михаило‑Архангельского Братства. Его звон разносился над степью, созывая людей на службу, отмечая праздники и важные события. Позже, в 1920‑х, когда началась борьба с религией, сельчане стали свидетелями попытки разрушить колокол. Несмотря на усилия мужчин, его не удавалось расколоть — настолько прочным он оказался. Этот эпизод остался в памяти старожилов как символ стойкости традиций.
В селе, где большинство крестьян едва умели читать, М. Ф. Сиротенко выделялся как человек образованный. Он:имел небольшую библиотеку;выписывал газеты и журналы;помогал односельчанам составлять договоры, жалобы, письма;делился знаниями по ведению хозяйства;давал советы по лечению людей и животных.
Его дом стал местом, куда шли за советом, за новостью, за надеждой на лучшее понимание мира.
Ливановцы приспосабливались к суровым условиям степи:
Камыш с озера Тумарлы стал универсальным материалом:
им крыли крыши;
изготавливали маты для утепления стен на зиму;
скосили зелёный камыш на корм скоту.
Бедняки продолжали строить пластовые землянки — примитивные, но тёплые жилища из земляных пластов.
Эти навыки выживания передавались из поколения в поколение, позволяя селу держаться на плаву даже в самые трудные времена.
Постепенно в общине наметилось расслоение:зажиточные семьи могли нанять работников, запасти зерно, отправить детей в школу;бедняки едва сводили концы с концами, полагаясь на взаимопомощь и случайный заработок.
Но природные катаклизмы уравнивали всех. Особенно тяжёлыми оказались годы:
· 1909 — неурожай, первые признаки голода;
· 1911 — засуха: весна и лето прошли без дождей, почва, иссушенная с осени и промёрзшая зимой, не дала всходов. Урожай почти полностью погиб;
В 1908 году Ливановка оказалась на перекрёстке двух бедствий, словно зажатая между молотом и наковальней:
1. Пандемия «испанки» (вирус H1N1) — незримый убийца, охвативший мир.
2. Токсичное зерно, отравленное долгоносиком (куркулио) и грибками — тихий яд, прятавшийся в земляных ямах.
Оба врага действовали одновременно, усиливая смертность, превращая село в место нескончаемой скорби.
Вирус пришёл негромко — с кашлем, ломотой в костях, жаром. Но уже через день‑два человек задыхался, сипел, хватал воздух, как рыба на берегу.Била по молодым и сильным (20–40 лет) — тем, кто пахал, сеял, кормил семьи.Вызывала «цитокиновый шторм»: иммунитет, пытаясь защититься, разрушал собственные лёгкие.Передавалась мгновенно в тесных избах, где жили по 10–12 человек.В одной избе за неделю умирали отец, мать и старший сын.В другой — трое детей, пока мать бегала за травами к Сиротенко.На улице — всё больше закрытых ставен: знак, что внутри — больные.
Священник Стефан Алексеевич Владыкин ходил по домам, читал отходную, помогал хоронить. Он говорил:«Это не кара. Это испытание. Держитесь».
Но люди не знали, как держаться.
Пока «испанка» косила взрослых, токсичное зерно убивало детей и стариков.