Александр Омельяненко – Горькая целина (страница 20)
Мы могли дать ссуду соседу, помочь вдове.
Это была надежда, а не мечта.Это был труд, а не милостыня.
.
Они верили — и потому выжили.Ливановцы, благодаря прогрессивным взглядам (как позже скажут историки), избежали кровавого передела 1917 года. Они поделили землю по справедливости — и не было нужды брать чужое. Они работали — и не просили подачек.
Сегодня, глядя на поля, где колышется рожь, я думаю:
Чтобы завтра было лучше, чем вчера».«Не всё измеряется в рублях. Главное — чтобы дети спали сытыми. Чтобы в избе горел свет.
Однако не все прибывали в Ливановский ранней весной, когда ещё можно было успеть с посевами. Те, кто добирался поздней весной или даже летом, сталкивались с жестокой правдой: время упущено, а значит — впереди голод и разорение.
Некоторые семьи находили выход: снимали у старожилов 1–2 десятины уже засеянной пашни. Но для большинства путь был один — покупать хлеб до следующего урожая. И цена этой покупки оказывалась непомерно высокой.
К осени картина становилась тревожной. Переселенец, оставшийся без хлеба и без значительной части привезённых денег, оказывался на грани выживания. А впереди — зима, самая суровая пора:зимних заработков в округе почти не было;цены на продукты взвинчивались до небес;те, у кого ещё оставались запасы хлеба, нередко пользовались бедственным положением соседей, продавая зерно по завышенным ценам.
Вновь прибывшие постепенно растрачивали последние деньги. Затем наступал следующий этап — продажа скота за полцены. К началу весны хозяйство многих семей оказывалось:
либо ослабленным, едва держащимся на плаву;
либо полностью разоренным, без надежды на скорое восстановление.
Хозяева таких хозяйств переживали не только материальный, но и нравственный крах. Силы, с которыми они начинали новую жизнь, таяли, оставляя лишь горькое разочарование.
Не всем удавалось получить законный земельный надел. Самовольцы вынуждены были идти на поклон к местному казахскому населению, арендуя земли на невыгодных условиях. Это ставило их в беззащитное положение, делая лёгкой добычей для эксплуатации.
Так, за фасадом государственных льгот и первых обильных урожаев скрывалась суровая правда переселенческой жизни — борьба за выживание, где победа доставалась лишь самым стойким и изворотливым.
До революции Ливановка входила в состав Коломенской волости. Развитие просвещения в поселении шло постепенно, отражая общие тенденции сельской школы того времени.
1908 год — открытие одноклассной школы. Первые учителя — брат и сестра Арсентий Акимович и Татьяна Акимовна Поддубновы.
1910 год — преобразование в начальное двухклассное училище. Педагогический состав:
Николай Ширяев;
Максим Степанович Угнивенко;
·Илларион Авксентьевич Поддубнов.
1912 год — реорганизация в четырёхклассную школу. Старший учитель — Николай Соларев.
· Одноклассные училища (срок обучения — не менее 3 лет):
русский язык и чистописание;
арифметика;
закон Божий.
Двухклассные училища:
1‑й класс — 3 года;
2‑й класс — 2 года.
Церковно‑приходская школа: основной упор на обучение чтению и письму.
Условия были скромными:
одно помещение площадью 37 м²;
шестиместные парты;
поочерёдное обучение: одна группа пишет, другая — учит стоя.
Финансирование:
зарплата учителей и учебные материалы — за счёт Министерства образования;
плата за обучение — 50 копеек с ребёнка на содержание школы.
Духовная жизнь и противоречия
1912 год — священник Стефан Алексеевич Владыкин.1910 год — построена бревенчатая церковь.
Священник не ограничивался богослужением:
обучал грамоте;
организовал церковный хор;
· перед праздниками (особенно на Рождество и Пасху) вместе с хором поздравлял жителей.
Однако развитие церковно‑школьного дела породило напряжённость. По законам тех лет для нужд прихода и школы выделили 120 десятин земли:
99 десятин — для причта;
21 десятина — для школ.
Это вызвало недовольство ливановцев:
земля казалась «отнятой» у общины;
крестьяне, жившие в саманных домах с земляными полами, не понимали, почему церковь получает столь обширные наделы;
многие считали, что земля должна идти на нужды крестьянских хозяйств, а не на церковные нужды.
В 1913 году в Ливановской школе обучалось 44 ученика — в основном дети из зажиточных семей. Это отражало общую картину:
бедные семьи часто не могли позволить себе плату за обучение;
детям из бедных хозяйств приходилось работать, а не учиться.
В Ливановке, где школа ютилась в просторном церковном помещении, жизнь текла своим чередом — то суровая, то озорная, полная маленьких радостей среди больших забот.
В единственной классной комнате площадью 37 квадратных метров, где стояли шестиместные парты, каждый день разворачивалась привычная картина:одна группа ребят склонялась над прописями, старательно выводя буквы перьями;другая — стояла у стены, шепотом повторяя правила русского языка или таблицу умножения;кто‑то, дождавшись своей очереди, торопливо стирал с доски предыдущие примеры, чтобы учитель мог написать новые.
Учитель, будь то Арсентий Акимович или Татьяна Акимовна Поддубнова, ходил между рядами, поправлял наклон пера, шептал подсказки, иногда строго стучал указкой по столу:
Тише, дети! Кто не слушает — останется без перемены!
На уроках закона Божьего священник Стефан Алексеевич Владыкин рассказывал о святых и чудесах, а потом просил кого‑нибудь из учеников пересказать услышанное. Самые бойкие тянули руки, надеясь получить похвалу, а робкие прятались за спины товарищей.
Когда раздавался звон колокола, возвещавший перемену, школа будто взрывалась гамом и топотом. Дети высыпали во двор:девочки сбивались в кучки, прыгали через скакалку или играли в «классики», нарисованные углём на утрамбованной земле;мальчики гоняли тряпичный мяч, устраивали забеги наперегонки или боролись, пока кто‑нибудь не свалится в пыль;самые смелые забирались на брёвна, сложенные у строящейся церкви, и кричали оттуда, как с крепостной стены.
Иногда кто‑нибудь из ребят приносил гармошку, и тогда все пускались в пляс — неуклюже, зато от души. Учительницы, выглянув в окно, улыбались, но тут же грозно хлопали ставней:
Довольно! Пора на урок!
К закату, когда жара спадала, на площади у бревенчатой церкви собиралась молодёжь. Девушки в цветастых платках и парни в подпоясанных рубахах водили хороводы, пели частушки, смеялись.
Стефан Алексеевич, хоть и был священником, не гнал их прочь. Иногда даже присоединялся, запевая старинную песню, а его хор подхватывал многоголосием. Особенно шумно бывало перед Рождеством и Пасхой:девушки украшали церковь веточками полыни и рябины;парни помогали нести иконы во время крестного хода;после службы все вместе пили чай с пряниками, делились новостями и смеялись над шутками местного балагура.
Жизнь шла своим чередом:после школы дети бежали помогать родителям — кормить скотину, таскать воду, полоть огород;по субботам вся деревня мыла полы и стирала одежду, а потом сушила её на верёвках между избами;по воскресеньям, после службы, старики сидели на завалинках, обсуждая погоду и цены на зерно, а ребятишки гоняли голубей.
И пусть школа была тесной, а уроки — строгими, пусть дома были саманными, а полы — земляными, в этих маленьких радостях — в смехе на перемене, в плясках у церкви, в пении хора — жила та самая теплота, ради которой стоило просыпаться каждое утро.