Александр Омельяненко – Горькая целина (страница 16)

Они говорили: «Надо трудиться, а не ныть».

Как это проявлялось?

На сходе зажиточные всегда имели последнее слово.

Бедняки просили помощи — им отказывали: «Сами виноваты».

Дети богатых ходили в школу, дети бедных — пасли овец.

По праздникам зажиточные накрывали столы, бедняки слушали музыку из‑за забора.

И в этом расколе уже зрела будущая беда.

Злоба копилась, как гроза. Зависть тлела, как тлеющий костёр. И когда‑нибудь — скоро — она вспыхнет.

В 1914 году мир рухнул — словно подрубленное дерево. Пришла первая мировая. Весточки докатывались до Ливановки медленно: сначала слухи на сходе, потом — официальные листы, а следом — первые повестки.

Мужиков собирали в уездном городе Троицке. Со всей волости — десятки подвод, плач жён и матерей, скрип колёс по пыльной дороге.

Моисей тоже явился по повестке. Стоял в строю, ждал команды. Но офицер, пробежав глазами по спискам, бросил коротко:

Этот — не идёт. Политически неблагонадёжный.

Белоуса отстранили. Не взяли.

Из Ливановки на фронт ушли больше тридцати мужиков. Крепкие, работящие, те, кто пахал, строил, смеялся у костров.

Среди них — Моисей и Даниил Рудовские, мои лучшие друзья, братья. С которыми белоус вместе делили хлеб, спорили о земле, мечтали о будущем. Теперь они — в шинелях, с винтовками, где‑то под Львовом или на Немане.

Сначала приходили письма — неровные строчки, выведенные карандашом в окопе:«Тут грязь по колено…»,«Кормят худо…»,«Жду весны, чтобы вернуться».

Потом — молчание.

А затем — похоронки.

Как это было:

1. Почтальон появлялся в деревне раз в две‑три недели. Его встречали у колодца, у правления, у церкви.

2. Он доставал бумаги — и по лицам читалось: кому радость, кому горе.

3. Если письмо — от командования, женщины бледнели.

4. Читали вслух — на улице, при свидетелях. Чтобы не было ошибки, чтобы не осталось сомнений.

Первой пришла похоронка на Моисея Рудовского.

«Пал смертью храбрых в бою у деревни К. …»

Его жена, Марья, стояла у ворот, держала в руках серый листок и шептала:

Не верю. Он вернётся.

Но он не вернулся.

Через месяц — извещение о пропавшем без вести Данииле.

«В ходе боя у высоты 123… часть роты отрезана, дальнейшая судьба неизвестна».

Его мать перестала выходить из дома. Сидела у окна, смотрела на дорогу. Ждала.

Война выкачала из деревни силу. Остались:

вдовы;

дети без отцов;

пустые дворы;

непаханые полосы — некому было сеять.

Не на немцев, не на царя — на непонимание.А ещё — злость.

Зачем эта война?

Кому она нужна?

Почему наши мужики лежат в чужой земле, а в Кустанае чиновники пьют чай и обсуждают «победы»?

Белоус не был на фронте. Но война пришла и ко нему:

в ночных кошмарах о Моисее и Данииле;

в молчании жён, которые смотрели на меня с укором: «Ты‑то цел…»;

в пустоте, которая осталась после их ухода.

Он пытался работать:

помогал в маслобойне;

чинил крыши тем, чьи мужья не вернулись;

собирал детей, чтобы учить их читать — потому что иначе зачем жить?

Но каждый вечер, глядя на звёзды, я спрашивал:

«Почему они, а не я?»

И не находил ответа.

Сегодня, спустя годы, он пишет это — чтобы не забыли.

Моисей Рудовский — не просто «погибший солдат». Он был другом, отцом, мечтателем.

Даниил Рудовский — не «пропавший без вести». Он был братом, смельчаком, тем, кто верил в справедливость.

Когда солнце опустилось за холмы, ярмарка затихала. На земле — клочья шерсти, окурки, обрывки газет. Вдали, у костров, сидели казахи и переселенцы вместе. Варили мясо, пекли лепёшки.

Переживём, — кивал казах. — Степь — она всех кормит.— Ну что, Иван, как плуг? — спрашивал казах, протягивая кусок хлеба. Да пока без плуга… Но ничего, переживём.

Над костром поднимался дым, смешиваясь с вечерним туманом. Где-то вдали — детский смех, звон ложки о миску.

Ярмарка закончилась. Но завтра — снова работа. И снова надежда.

Здесь, среди гвалта и торга, рождалось нечто большее, чем сделки — общее пространство жизни.

Когда последние телеги покинули площадь, Ливановка ещё долго хранила следы торга:

клочья шерсти на земле;

запах дёгтя и жареного теста;

шёпот о том, кто разбогател, а кто остался с долгами.

Но главное — в людях осталось ощущение: здесь, на краю степи, они не одни. И пока есть ярмарка, есть и надежда.

Осень раскрасила Домбарскую степь в золото и медь. Бабье лето дышало тишиной, но в самом посёлке царил невообразимый гвалт: собрался общий сход ливановских селян.