Александр Омельяненко – Горькая целина (страница 15)
Болезни. Тиф косил взрослых, цинга превращала детей в тени — их дёсны кровоточили, зубы выпадали, ноги опухали.
Отчаяние. Люди ели лебеду, варили корни лопуха. Некоторые уже продавали последние вещи, чтобы купить мешок муки.
Страх перед будущим. Если не засеять поля — следующей весной не будет хлеба. Совсем.
Липчанский подписал телеграмму, сложил лист втрое, отдал гонцу. Тот вскочил на коня — и поскакал к станции. Оставалось ждать. Но в глазах старосты уже читалось: «Не ответят».
В том же году в редакцию журнала «Сибирские вопросы» пришло письмо от безымянного ливановца. Оно было написано неровным почерком, чернилами, которые то и дело растекались — то ли от слёз, то ли от дрожащей руки.
Письмо депутату Государственной думы России Т. Белоусову от анонимного переселенца
Исходя из того, что в начале 1910 года Митрофан Липчанский отправлял уже телеграмму о ситуации в Ливановке почти подобного содержания в адрес Тимофея Осиповича Белоусова, то нет сомнений, что это письмо от него, хотя обратного адреса не указано. По почтовому штемпелю можно судить, что отправлено письмо из Кустаная 19 декабря 1910 года.
«От щё, г. Белоусов, прыймайте слёзы от малороссов, знайте: чым богаты, тым и рады. На слёзы богаты — слёзы й шлем, а от вас помощи всэ ждём.
Ось ще, г‑н Белоусов! Нужда нас заставляе бросатця на вси стороны, тай ны видкиль помощи ны мае.
Подумайте… На ще воно так у свити робыця? За ще нас надумали ризать без ножа? За ще нас началы пырысылять у цю Сибирь? Нехай бы мы вже там пропадали з голоду — то, може, пропали, та ны вси. А тут прыходыця всим до одного здыхать из голоду и мерзнуть от холоду.
Стою я коло своей хатыны. Дывлюсь: иде женьщына, так собы лит 30‑ти, и так здорову одита, шо мини аж страшно зробылось. Мороз — 25 градусов, а вона в одний холодной кохточки, и накынулась платком, и в одних чырывычках, та ще и на босу ногу — й вона вся аж посынила. Війшла вона в хату мою, я за нею тож у хату…
Дывлюсь: вона плаче и вся трусыця. Як на ножки дывлючись ейи, и я заплакав. Тай хтоб ны заплакав, дывлючись на ту женьщину? Кажыця, самый лютый звирюга и той бы сжалився над нею…
Ох, як бы, Господы, на землю хочь на мынуту ты зійшов… И ты бы побачив, як голодный страдае, обманутый тут, бидный люд… И скилькы ран вин нэсе в серци, як слёзы гирки тут тычуть…
То сам кровьянымы слезами, Наш Бог, заплакал бы тогда.
Эге! Став я пытать ту женьщину, хто вона и видкиль. Колы вона здалыка аж од нашего пидселка — 15 вёрст. И прійшла вона гола и боса просыть кусочек хлиба: ны хочиця‑ж з голоду умырать.
Та и просыть то прыйшла до таких же, як вона, которi тож биз хлиба.
Одигрилась вона трохы в моей хати, та и начала разсказувать свою радисть…
„Человик, каже, у мене гарный мастер, та бачь, тут нымае дила… Так вин нас бросыв, а сам пишов у г. Кустанай, може, чы на встряне де робыты. А я, каже, осталась оцэ с 5 дитками, вси маленьки, один грудной. И вже, каже, двое суток тут ходю уже, и груды пухлы, ще никому сосать, та й дытынка, мабуть, з голоду опухла…“
А есть уже и в другом пидселку 120 душ заболили голодным тифом. И мини так страшно зделалось! Думаю я: це‑ж, як изъзъим я свои 20 пудов муки, той мини тоже буде!..
Як пырысылялы нас сюда, так обищалы нам давать и лису для постройкы, и по 160 рублей на семью помоществования, а теперь ныма цего нычыго.
Що було дома, так попродалы, а пока доихалы сюда, той потратылы. А теперь де нам ще брать?
Пойдыма до цих… чыновников… Та по двое суток стоймо коло его хаты. А вин после выйде, та и каже: „Де я вам визьму, менi нe дають…“
А я де вызьму!.. Оце и худчше!..
Ще же мы‑то теперь будем робыть?.. Чы нам пастись на цiй степы, так iй снигом занысло, а копытив у нас нымае, як у кыргысских конiв?
В Чемындовский пидселок сталы було просить у переселенческого начальныка, щоб дав йм хотя по сотни помоществованiя. Так их осенью чаловик 18 забралы, та нызвисно куда задилы.
За помощу нидокого кыдаця, бо воны оци паны ще тут вси як одын… Потом. Столпотворенiя пры нас ны було, а языка нашего ны понымают… Мы просым хлиба, а нам далы камень…
А прислухайся за Думу, та там по цилой ныдили думають: якым судом судыть — чы волостным, чы такым нас нынадо судыть? Мы с Сибирь и без суда зайшлы…
Мабуть, прыйдетыця со всим з дитками йхать до главных переселенческих начальныков, та замерзать у их у двори, на их глазах. Може, кому и ныдадут здохнуть… Ныма нам никакой пособки! Боже наш, защё нас так оставив, щё прыходыця хоть сам сабе йшь?
Так оце мы, г‑н Белоусов, по слухам чуим, щё вы всё‑таки человик с душой… Похлопочите и об нас, бидных, хочь трохы… Надумайте там заглянуть до нас, поскорить, то може таке ны всим прыйдыця выздыхать…
Укажите оцим… панам, як тут надо распоряжаця…
Може, ци можно у газетку, ще‑бы вси знали, що тут робыця, ще‑б хочь други сюда вже ныйхалы погыбать».
Разочарование. Обещания — лес, деньги, помощь — остались на бумаге.
Унижение. Люди сутками стояли у дверей чиновников, просили, умоляли — а в ответ слышали: «Нечем помочь».
Безысходность. Даже если дойти до «главных начальников», кто знает — не прогонят ли? Не скажут ли: «Сами виноваты, что сюда приехали?»
Страх за детей. Матери смотрели на худые лица своих малышей и понимали: если не будет хлеба, не будет и завтра.
Письмо опубликовали. Кто‑то прочёл, вздохнул, отложил. А в Ливановке продолжали умирать.
В канцелярии волостного правления пахло чернилами и старой бумагой. Савва Сазанович Чепкий стоял у стола, держа в руках перо. Перед ним лежал документ:
«Я, нижеподписавшийся житель Ливановского посёлка Коломенской волости Савва Сазанович Чепкий, отказываюсь от зачисленных за мной 2‑х земельных наделов и обязуюсь вернуть 10 рублей, полученные мной от Красного Креста. Причина — желание вернуться на Родину, в Подольскую губернию».
Он поставил подпись. Буквы дрожали.
Что привело его к этому решению?
Неудачный посев. Два года подряд град уничтожал урожай.
Долги. Он брал ссуды, продавал скотину, но всё равно не мог свести концы с концами.
Тоска по дому. По ночам он видел во сне родные поля, реку, хату с соломенной крышей. Здесь же — чужая земля, чужой ветер, чужие лица.
Усталость. Он больше не верил, что когда‑нибудь сможет встать на ноги.
Савва вышел из канцелярии, вдохнул запах степи. Где‑то вдали блеснула река — такая же, как та, что текла у него на родине. Он знал: впереди — долгий путь, голод, холод. Но это был его выбор.
Июньским вечером 1914‑го в Ливановке случилась беда.
На окраине, за огородом, под старой берёзой, нашли Анну Тимофеевну Роспанцеву. Ей было 16 лет.
Никто не знал, почему она решила уйти.
Может быть, потому что…
Она устала. Работа от зари до зари — в поле, дома, у чужих людей.
Её никто не понимал. Мать говорила: «Терпи, девка, все так живут». Отец молчал. Подруги смеялись над её мечтами.
Любовь не сложилась. Может, парень, которого она любила, выбрал другую. Или просто не замечал её.
Мир казался несправедливым. Она родилась в бедной семье, никогда не видела города, не носила нарядных платьев. Всё, что её ждало впереди — тяжёлый труд и замужество без любви.
Похоронили её на краю кладбища. Мать плакала, отец стоял молча. А соседи шептали:
Молодая… Зачем?
Но ответа не было.
К 1914 году Ливановка разделилась на два лагеря:
1. Бедняки — большинство.
Их избы ветшали, крыши текли.
Дети ходили в залатанной одежде.
Они брали ссуды, работали на зажиточных, но всё равно едва выживали.
В их глазах — усталость, злоба, зависть: «Почему им всё, а нам — ничего?»
2. Зажиточные крестьяне — меньшинство, но власть имущие.
У них — крепкие амбары, сытая скотина, новые плуги.
Они давали деньги в долг под проценты, нанимали работников, скупали земли.