Александр Омельяненко – Горькая целина (страница 12)

крестьяне, жившие в саманных домах с земляными полами, не понимали, почему церковь получает столь обширные наделы;

многие считали, что земля должна идти на нужды крестьянских хозяйств, а не на церковные нужды.

В 1913 году в Ливановской школе обучалось 44 ученика — в основном дети из зажиточных семей. Это отражало общую картину:

бедные семьи часто не могли позволить себе плату за обучение;

детям из бедных хозяйств приходилось работать, а не учиться.

В Ливановке, где школа ютилась в просторном церковном помещении, жизнь текла своим чередом — то суровая, то озорная, полная маленьких радостей среди больших забот.

В единственной классной комнате площадью 37 квадратных метров, где стояли шестиместные парты, каждый день разворачивалась привычная картина:одна группа ребят склонялась над прописями, старательно выводя буквы перьями;другая — стояла у стены, шепотом повторяя правила русского языка или таблицу умножения;кто‑то, дождавшись своей очереди, торопливо стирал с доски предыдущие примеры, чтобы учитель мог написать новые.

Учитель, будь то Арсентий Акимович или Татьяна Акимовна Поддубнова, ходил между рядами, поправлял наклон пера, шептал подсказки, иногда строго стучал указкой по столу:

Тише, дети! Кто не слушает — останется без перемены!

На уроках закона Божьего священник Стефан Алексеевич Владыкин рассказывал о святых и чудесах, а потом просил кого‑нибудь из учеников пересказать услышанное. Самые бойкие тянули руки, надеясь получить похвалу, а робкие прятались за спины товарищей.

Когда раздавался звон колокола, возвещавший перемену, школа будто взрывалась гамом и топотом. Дети высыпали во двор:девочки сбивались в кучки, прыгали через скакалку или играли в «классики», нарисованные углём на утрамбованной земле;мальчики гоняли тряпичный мяч, устраивали забеги наперегонки или боролись, пока кто‑нибудь не свалится в пыль;самые смелые забирались на брёвна, сложенные у строящейся церкви, и кричали оттуда, как с крепостной стены.

Иногда кто‑нибудь из ребят приносил гармошку, и тогда все пускались в пляс — неуклюже, зато от души. Учительницы, выглянув в окно, улыбались, но тут же грозно хлопали ставней:

Довольно! Пора на урок!

К закату, когда жара спадала, на площади у бревенчатой церкви собиралась молодёжь. Девушки в цветастых платках и парни в подпоясанных рубахах водили хороводы, пели частушки, смеялись.

Стефан Алексеевич, хоть и был священником, не гнал их прочь. Иногда даже присоединялся, запевая старинную песню, а его хор подхватывал многоголосием. Особенно шумно бывало перед Рождеством и Пасхой:девушки украшали церковь веточками полыни и рябины;парни помогали нести иконы во время крестного хода;после службы все вместе пили чай с пряниками, делились новостями и смеялись над шутками местного балагура.

Жизнь шла своим чередом:после школы дети бежали помогать родителям — кормить скотину, таскать воду, полоть огород;по субботам вся деревня мыла полы и стирала одежду, а потом сушила её на верёвках между избами;по воскресеньям, после службы, старики сидели на завалинках, обсуждая погоду и цены на зерно, а ребятишки гоняли голубей.

И пусть школа была тесной, а уроки — строгими, пусть дома были саманными, а полы — земляными, в этих маленьких радостях — в смехе на перемене, в плясках у церкви, в пении хора — жила та самая теплота, ради которой стоило просыпаться каждое утро.

Староста прихода Митрофан Липчанский пытался сгладить противоречия, решая вопросы по мере их появления, но напряжение между нуждами общины и церковно‑школьными интересами сохранялось.

История школы и церкви в Ливановке начала XX века — это зеркало сельской жизни того времени:постепенное развитие образования при ограниченных ресурсах;переплетение духовного и светского начал;конфликты из‑за распределения земли — ключевого ресурса для выживания крестьян.

Несмотря на трудности, школа и церковь оставались центрами просвещения и духовной жизни, формируя основу для будущего развития поселения.

В тот вечер над Ливановкой висело небо — густое, синее, с первой россыпью звёзд. На площади у бревенчатой церкви, ещё пахнущей свежей смолой, собрались парни и девушки. Кто в вышитых рубахах, кто в цветастых платках — все ждали, когда гармонист Иван Ролик растянет меха и позовёт в пляс.

Она стояла у крыльца — Мария, тоненькая, с русой косой до пояса. Смотрела, как парни перешучиваются, как девушки поправляют юбки, и думала: «Опять одни частушки да «кадриль»… Скучно».

Но тут появился Егор — высокий, с озорным блеском в глазах. Он не стал толкаться в толпе, а сразу подошёл к ней:

Чего одна? Боишься, что без кавалера останешься?

Она фыркнула:

Не боюсь. Просто жду, когда музыка начнётся. А ты?

А я тебя ждал.

Гармонь грянула — и площадь ожила.

Гопак до звона в ушах

Егор схватил её за руку:

Ну, Марьянка, покажем им, как надо!

И они пошли — сначала осторожно, будто пробуя друг друга, а потом всё быстрее, всё жарче. Он — в притоптывании, в резком взмахе руки, она — в кружении, в лёгком пристукивании каблучков. Вокруг хлопали, подбадривали:

Марьяна, краса!— Ой, Егор, ловок!

Они не видели никого. Только глаза друг друга, только дыхание, сбивающееся от пляса, только музыку, что вела их, как река.

Когда гармонь смолкла, оба стояли, раскрасневшиеся, смеющиеся, с каплями пота на висках. Егор прошептал:

Пойдём… Туда. За церковь. Там тише.

За храмом, за незаконченной еше оградой, где кончались тропы и начиналась степь, пахло полынью — терпко, горько, пьяняще. Трава была высокой, звёзды — близкими.

Они сели на тёплый ещё камень. Марьяна поправила платок, Егор снял картуз, бросил рядом. Молчали. Только сверчки стрекотали, да где‑то вдали лаяла собака.

Потом он взял её руку — осторожно, будто боялся спугнуть. Она не отняла.

Я тебя ещё весной заметил, — сказал он. — Ты у колодца стояла, воду набирала. А я мимо шёл, так и замер.

И я тебя видела, — улыбнулась она. — Ты с отцом брёвна возил. Такой серьёзный, будто весь мир на тебе держится.

Он рассмеялся, притянул её ближе.

Теперь мир — вот он. В твоей руке.

И они поцеловались — впервые, робко, а потом жадно, будто пытались впитать друг друга в себя, запомнить навсегда.

Рассвет подкрался тихо. Полынь поседела от росы, звёзды растаяли. Марьяна зябко повела плечами — Егор тут же накинул ей на плечи свой пиджак.

Холодно?

Нет. Просто… страшно.

Чего?

Что это сон. Что проснусь — и тебя нет.

Он прижал её к себе:

Я всегда буду. Даже если село сгорит, даже если все уйдут. Я — с тобой.

Она закрыла глаза. В ушах ещё звучала гармонь, перед глазами мелькали огни вечерки, а в сердце — тепло его рук, запах полыни, вкус первого поцелуя.

Они встречались у колодца, у околицы, за амбаром. Писали друг другу записки — коряво, но от души. Он дарил ей полевые цветы, она вышивала ему носовой платок.

А по вечерам, когда село засыпало, они уходили в степь — туда, где пахла полынь и светили звёзды. Там не было ни забот, ни тяжёлого труда, ни споров о наделах. Там были только они — двое, влюблённые, счастливые, уверенные, что их любовь сильнее любых бурь.

И пусть Ливановка росла трудно, пусть люди уставали, пусть зима грозила голодом — для Марьяны и Егора мир был прост и ясен:утро — с мыслями друг о друге;день — с тайными улыбками при встрече;вечер — с танцами у церкви;ночь — с шепотом в полынных зарослях.

Их любовь не решала проблем села. Но она давала им силу жить. И верить, что всё будет хорошо.

В Ливановке, где церковь становилась сердцем общины, особую роль играл староста.а им быль МитрофанЛипчанский . В его обязанности входило:собирать пожертвования;закупать и продавать свечи, церковную утварь и инвентарь;вести приходно‑расходные книги;следить за порядком во время служб — особенно за соблюдением тишины.

Старосты были ключевыми фигурами при строительстве храма: без их организаторских усилий не обходилось ни одно важное дело.

Стефан Алексеевич Владыкин, священник Ливановской церкви, не раз отмечал усердие прихожан. Особенно памятным стал момент приобретения колокола:

«Колоколами жители очень довольны — их звук превзошёл всякие ожидания».

Колокол купили в магазине Оренбургского Михаило‑Архангельского Братства. Его звон разносился над степью, созывая людей на службу, отмечая праздники и важные события. Позже, в 1920‑х, когда началась борьба с религией, сельчане стали свидетелями попытки разрушить колокол. Несмотря на усилия мужчин, его не удавалось расколоть — настолько прочным он оказался. Этот эпизод остался в памяти старожилов как символ стойкости традиций.

В селе, где большинство крестьян едва умели читать, М. Ф. Сиротенко выделялся как человек образованный. Он:имел небольшую библиотеку;выписывал газеты и журналы;помогал односельчанам составлять договоры, жалобы, письма;делился знаниями по ведению хозяйства;давал советы по лечению людей и животных.

Его дом стал местом, куда шли за советом, за новостью, за надеждой на лучшее понимание мира.

Ливановцы приспосабливались к суровым условиям степи:

Камыш с озера Тумарлы стал универсальным материалом: