Александр Ольшанский – ВЕРОЙ И ПРАВДОЙ (страница 8)

Увидев сестру, сидящую на земле рядом с незнакомым мужчиной, он замер, и его лицо исказилось гримасой неподдельного изумления и ярости.

– Вот где ты, змея подколодная! – взревел он, так что, казалось, задрожали стекла в единственном оконце избы. – Я-то думаю, куда это сестрица моя, кровная, с утра до ночи пропадает! Думал, может, на поденку к купчихе нанялась, аль еще чего… Ан нет! Она, вишь ты, к иноземцу под крылышко пристроилась! К чумазому калмыку! К чёрту морскому, который, небось, и бога-то нашего истинного не ведает!

Денис, не меняя положения, медленно поднял голову и встретился с Пашкиным взглядом. Увидел в его глазах тупую, животную агрессию, раздуваемую обиженным самолюбием и хмелем. Он почувствовал знакомое холодное спокойствие, которое всегда накатывало на него перед опасностью. Не страх, а сосредоточенность.

Дуняша резко встала, откладывая кафтан в сторону, и шагнула вперед, встав между братом и Денисом. Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, и в её позе не было и тени прежнего испуга, лишь твердая, почти материнская решимость.

– Уйди, Пашка. Пьяный ты в дугу. Как хвост китовый. Иди проспись, сраму на весь род не набирай.

– Я-то пьяный? А она, видите ли, меня, кормильца, урезонивать! – Пашка злобно гаркнул, и слюна брызнула изо рта. Он сделал тяжелый шаг вперед, явно нацеливаясь уже не на сестру, а на Дениса. – А ну-ка, ты, мордоворот, портовый шпынь, отойди от девки! Слышишь меня? Пока я тебя по бревнышку, по суставчику не разобрал! В Двину-матушку на корм ракам не пустил!

Денис, с легким стоном, давали знать ещё не окрепшие мышцы, поднялся с завалинки. Он стоял, чуть склонив голову, как бы изучая противника. Пашка был крупнее, тяжелее, моложе и, что важнее, был в своей стихии, на своей земле, подпитанный яростью и самогонкой.

– Твоя сестра, Павел, спасла мне жизнь, когда я был при смерти, – сказал Денис тихо, но очень четко, так, чтобы каждое слово долетело до пьяного сознания. – Я ей обязан и благодарен. И приставать к ней, смущать или обижать я не думал и не думаю. Живу здесь один. Она пришла помочь по доброй воле. Больше ничего.

– Благодарен! Обязан! – передразнил его Пашка, кривя губы в уродливой ухмылке. – Язык-то у тебя, инородец, хорошо подвешен! Я те щас так отблагодарю, так обязывать буду, что твоя родня в степях аж охнуть не успеет! Иди сюда!

Он не стал больше церемониться. С глухим рыком, больше похожим на звук, издаваемый раненным моржом, Пашка ринулся вперед. Его атака была грубой и прямолинейной: размахнувшись своей здоровенной, с колотушку, правой ручищей, он послал в голову Дениса мощный, размашистый удар.

Инстинкт и старая выучка, полученная когда-то в драках у английских портовых таверн, сработали быстрее мысли. Денис резко присел, сделав небольшой шаг в сторону, и кулак Пашки со свистом пролетел над его головой. Неудача лишь взбесила нападающего. Он, не теряя равновесия, двинулся следом, пытаясь схватить Дениса в медвежьи объятия, чтобы задавить массой. Денис попытался отскочить, но тело, ослабленное болезнью, отозвалось с запозданием. Пашка навалился на него всей тушей, обхватив руками. Запах перегара, пота и овчины ударил в нос. Они, сплетясь, с грохотом повалились на землю, подняв клубы мерзлой пыли и прошлогоднего мусора.

– Брат! Остановись! – вскрикнула Дуняша, но её голос потонул в общем гуле.

Шум, крики, громкое пыхтение – всё это не могло остаться незамеченным в тесной слободке. Как из-под земли начали появляться люди. Из соседних изб повыскакивали мужики – поморы с густыми бородами, в таких же, как у Пашки, зипунах. Женщины в тёмных, наглухо застегнутых сарафанах и платках, повязанных «по-бабьи» – концами назад. Ребятишки, с любопытством и страхом глазеющие из-за взрослых спин.

– О, гляди-ка, Пашка Красин опять буянит!

– С кем это он? С тем, что в избе-то у вдовы Сидоровны живет?

– Да с ним, с калмычёнком! Дерутся!

– Давай, Пашка, дави его, дави! Покажи портовой мелюзге!

– Ай да калмык, ловко вертится, как угорь! Тоже, видать, не лыком шит!

Крики, смешки, одобрительные и насмешливые возгласы – все слилось в единый шум, подстегивающий дерущихся. Драка была некрасивой, чисто деревенской, на уничтожение. Пашка, находясь сверху, пытался придушить Дениса, бил его головой оземь, наносил короткие, тупые удары кулаками в корпус. Денис, задыхаясь под его тяжестью, из последних сил изгибался, подставлял локти, пытался вывернуться. Несколько раз тяжёлые кулаки все же достигли цели: он почувствовал глухую боль в ребрах, а потом теплую, солоноватую струйку крови, побежавшую из разбитой губы. Но он сам почти не бил в ответ. Что-то удерживало его: не физическая слабость, а внутреннее, еще не до конца осознанное решение. Он защищался, но не атаковал.

Наконец, собрав все силы, он сумел резко выбросить ногу, подцепить Пашку за колено и, воспользовавшись его замешательством, с силой вывернуться из-под него. Он откатился в сторону и, тяжело дыша, поднялся на ноги. Стоял, пошатываясь, вытирая окровавленный рот тыльной стороной ладони. Лицо было в грязи, одна щека начала пухнуть. Пашка тоже поднялся. Он стоял, расставив ноги, тяжело дыша, как кузнечные меха, с тупым, свирепым торжеством в маленьких глазах.

– Ну что, попробовал, черномазый? – прохрипел он, сплевывая на землю. – Слабо? А ну-ка, подходи еще!

В этот момент толпа расступилась, и к месту потасовки подошел высокий, сухопарый старик с лицом, словно вырезанным из мореного дуба. Длинная, седая борода, разделенная надвое, лежала на груди. На нем был тёмный, добротный кафтан городского покроя, а в руках – длинная, украшенная медным набалдашником палка. Это был староста поморской слободки, Игнат Потапыч, человек уважаемый, бывший кормщик, ходивший раньше аж до самой Норвегии.

– Беспорядок! – произнес он глухим и негромким голосом. Этого было достаточно, чтобы все вокруг притихли. – Опять ты, Красин, за свое взялся? Не было на тебя, окаянного, ни управы, ни сладу! На одном худом слове да на кулаках весь твой род держится! Беспутица! Забирай свою сестру, благо она еще не опозорена тобой окончательно, и марш домой! А с тебя, пришлый, – он повернул суровый взгляд на Дениса, – последнее предупреждение. Не смущай наш народ, не вноси раздор в дома. Не по-нашему ты живешь, не по-христиански. Убирайся подобру-поздорову, коли миром жить не выходит.

Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым сопением Пашки. Все ждали, что скажет калмык. Оправдается? Извинится? Или, сгоряча, нагрубит старосте, что было бы худшим из возможных исходов.

Денис, выпрямив спину, хотя каждое движение отзывалось острой болью, медленно перевел взгляд с Пашки на старосту, а потом окинул им собравшуюся толпу. Он видел любопытство, неприязнь, глумление. И тогда он сделал нечто, абсолютно немыслимое для присутствующих. Вместо того чтобы оправдываться или огрызаться, он заговорил голосом, в котором вдруг зазвучали металлические нотки приказа, привычной власти, – тем голосом, которым отдают распоряжения на корабельной палубе.

– Староста Игнат, ваше дело – порядок в слободке соблюдать. Мое дело – служба государева. И я, мичман Денис Калмыков, заявляю вам следующее. Этот человек, Павел Красин, отныне находится под моим началом и моей ответственностью.

В толпе прошелестело удивленное недоумение. Пашка перестал тяжело дышать и уставился на Дениса, словно увидел диковинного морского гада.

– Как… как это понять? – не сразу нашелся староста, морща лоб.

– Так и понять, – холодно и четко продолжал Денис, не обращая внимания на кровь, снова выступившую на губе. – Ему нужна постоянная работа, чтобы не болтался без дела и не глушил тоску в кабаке. А мне в порту как раз требуется человек… Знающий местные воды, не боящийся ни мороза, ни работы. Для надзора за бакенами и вехами, для проверки фарватера. Должность бакенщика. Работа тяжелая, но почетная и на государственном довольствии. Харчи, одежда, жалованье. Я его беру в дело.

Абсолютная тишина. Даже ветер, казалось, замер, слушая. Поморы переглядывались, не веря своим ушам. Этот «чумазый иноземец», только что избитый, публично оскорбленный, вместо того чтобы жаловаться начальству или, на худой конец, под покровом ночи подкараулить обидчика с кистенём, предлагает ему работу? Государственную службу? Это было выше их понимания.

Денис повернулся к Пашке, лицо которого выражало теперь полнейшую, почти комическую растерянность. Хмель будто испарился разом.

– Завтра, – отрубил Денис, – в начале шестого часа утра, быть на Соборном причале, у третьего спуска. Опоздаешь хоть на минуту – пеняй на себя. Понял?

Не дожидаясь ответа, Денис кивком подозвал к себе Дуняшу, которая стояла, завороженно глядя на него широко раскрытыми глазами. Затем, не удостоив больше никого взглядом, развернулся и, слегка прихрамывая, пошел к избе. Девушка, опомнившись, бросилась за ним, подхватив с земли кафтан и свои инструменты. Скрипучая дверь захлопнулась, оставив на улице гробовую тишину.

На пороге своего внезапно изменившегося мира замер Пашка. Тупая злость, обида, пьяная удаль – все разом с него слетело, оставив лишь пустоту, которую быстро начало заполнять новое, незнакомое чувство. Его, забияку и остолопа, которого только что грозились выгнать из слободки, не поколотили и не выгнали. Его… пристроили на работу. Ему дали шанс. Ему, Пашке Красину, предложили стать человеком с положением, бакенщиком, на государственной службе. Медленно, очень медленно, в его простецком, не отягощенном глубокими раздумьями сознании начало прорастать нечто, отдаленно напоминающее уважение, смешанное с животным изумлением.