Александр Новиков – Поймать тишину (страница 10)

Но, вообще-то, было же что-то не так! И я пытался понять – что. Очень трудно сделать это в одиночку. Все благие помыслы, стремления хоть как-то наладить отношения разбивались о высокую холодную стену Алёниного самолюбия и высокомерия. Я чувствовал, почти физически ощущал, что всё её существо нацелено на подавление моей воли.

Она грамотно, умело пользовалась доверием и любовью. Всё это я отчётливо и ясно понимал, осознавал.

Всё чаще стали сдавать нервы. Однажды пришёл конец моей огромной пушистой любви. Потихонечку, незаметно обернулась она отвратительно-холодной, безразличной ненавистью. Будто в очередной раз в мою раскрытую, развёрнутую к миру душу наплевали, нагадили. Что ж, снова пришлось «примкнуть штыки».

Вообще-то, что касается моих с Алёной отношений, то я ещё долго над ними размышлял. Даже тогда, когда уже расстались. Одно время вдруг понял, что мы совершенно не умели находить общий язык. И ещё одно. С годами выяснилось следующее обстоятельство: у каждого на самом деле есть две жизни. Они объединены в одном теле, но их точно две. Первая находится выше пояса; вторая – ниже. (Не говорите, что я бестактен и дремуч! Не лгите сами себе.) И от того, насколько эти две между собой ладят, зависит общее благополучие любого человека на земле.

А представьте обыкновенную семью, да хотя бы нашу с Алёной. Четыре реальные жизни схлестнулись в борьбе за счастье! Очень часто и во многих случаях всё у них получается, но не менее чаще наоборот. Очень жаль, но где-то мы напортачили, где-то серьёзно ошиблись, не сумели полностью раскрыться, довериться друг другу и решить эту, скорее всего, не такую уж важную, но оказавшуюся роковой проблему.

Алёна, Алёна, едва отошёл я от развода. И после ни одна женщина не занимала внимания дольше чем на одну ночь. Ни горькие их слёзы, ни горячие заверения и клятвы верности не могли задеть моё посуровевшее, почти окаменевшее сердце. Обида и боль прочно притаились в его потаённых, укромных уголках. В конце концов, я обыкновенный, такой же, как и все.

Только до неприличности развитое собственное самолюбие позволяет некоторым из нас считать себя особенными. На самом же деле человечеством правят одни и те же инстинкты; всё остальное рядом и около.

Вот такие непростые, неоднозначные эмоции и чувства разбудил во мне неожиданный визит сельской почтальонши. Ах, Зоя, ты даже не представляешь, как больно и вместе с тем невыносимо приятно ощутить, что я всё ещё жив…

Монотонно, обыденно, скучно тянулись морозные декабрьские дни и ночи. Я по-прежнему пролёживал их в постели. Вставал лишь для того, чтобы истопить печку. И всё же уже чувствовалось, что очередной после превращения этап преодолён успешно. Произошло это очень болезненно и непросто для души моей. Как меняющая кожу змея сантиметр за сантиметром выползает из старого ненужного панциря, так же и я из минуты в минуту, из часа в час, изо дня в день пытался мыслями, всем существом своим освободиться от ненавистного прошлого образа жизни. И вот теперь всё яснее почувствовал, что смогу!

А когда «случайно» удавалось через окошко увидеть идущую по улице почтальоншу Зою, то почему-то делался я задумчивее, чем обычно. Во всяком случае, так мне казалось.

Глава 7

Третий день Петро Суконников швырял широкой лопатой снег. Подымаясь утром, выпивал чашечку кофе и, кряхтя, напялив телогрейку, спешил к хозяйству. Там работы – хоть захлебнись!

Задолго до обеда, словно загнанный скакун, тяжело дыша и понурив голову, приплетался Петро Тимофеич обратно в хату. Раздевшись, бросал промокшую от пота одежду к печке, устало валился в кухне на диван.

Елизавета всегда рядом. С утреца настряпает и на помощь мужу спешит. Навкалывается женщина, аж рученьки гудят! А как свалится Петя на диван, она присядет рядышком, да так разом и отдыхают, смотрят друг на дружку, беседуют.

– Эх, Лизушка, – начинает, тяжело вздыхая, Петро, – не за того ты замуж выскочила, не за того.

– Чего уж там, – смиренно отвечает Елизавета. – Двадцать с лишним годков прожили – проживём и ещё, если Бог даст.

– Прожить-то проживём, а вот как? Ты ж у меня красавица! Тебе бы наряды примерять да на иномарках кататься, а не навоз грести кажный день.

– Пе-еть, ты чего?

Грустнее грустного сделается взгляд у Петра Тимофеича. Недобро ссупятся, нахмурятся лохматые брови, волком пробежит по усталому лицу тень горькой безысходности.

– Ничего, Лизань, это я так.

– Прекрати чепуху молоть.

– Да разве ж то чепуха? Ведь не старики ещё, а жизни путёвой не видывали.

– Ладно, Петь, что есть, то и наше. Значит, так Господь велел. Детишек поднимать нужно, некогда тут задумываться да паниковать.

– Я не паникую. Только здоровья всё меньше становится. Сегодня на сто пятьдесят седьмой лопате как хряснуло в пояснице, аж мотыльки перед глазами полетели!

– Ты чего их, считаешь? – удивлялась Елизавета.

– Да так, ради спортивного интереса. Просто кидать – с ума сойти можно. А то: швырнул я триста лопат снега да с полсотни навоза – уже знаю, что не зря день-деньской прожил. Опять же на обед заработал. Опять же соцсоревнование сам с собой устраиваю. Сегодня столько-то, а назавтра стараюсь на десяток прибавить. И тогда чувствую себя победителем! А?!

Елизавета молча, многозначительно смотрела на мужа. Словно подпиленный коряжистый дубок медленно ворочался перед ней на старом потёртом диване. Было видно, что каждое движение давалось ему непросто.

А Петро продолжал:

– Ты, Лизань, если что, не обижайся. Не то думалось раньше, совершенно не то. Все планы рухнули и покатились кубарем под горку. Даром, что сараи от скотины ломятся, а никому она не нужна. Вишь, уже добрые полдекабря сдалось, а свиней продать невозможно. Говорят, в Китае да в Бразилии закупили мяса на всю Россию. И так каждый год. Колотись, мужик, почём зря!

– Может, наладится ещё, Петь, – сама не веря своим словам, тяжело вздыхала Елизавета.

– Нет, не наладится. Я так понял: решили деревню совсем уничтожить. Её и так не осталось. Ты поглянь, в Краюхе целые улицы пустых домов! Нет, не нужна новой России деревня…

Елизавета делала задумчивое лицо, словно в уме что-то прикидывала. После, задумчиво же, отвечала:

– Да, ведь твоя правда. – Слегка поразмыслив, добавляла: – Сашок вернётся из армии, нужно в город отправлять. Чего тут сидеть? Неровен час, останется в Краюхе. Сгниёт, как мы заживо сгниваем!

Только глубоко вздохнёт Петро, помашет начинающей лысеть головой.

– Дело говоришь, мать, дело. Гнать его отсюда надо. Гнать и роздыху не давать. Не дай бог останется да врастёт в эту землю! Может, у кого-то она и считается богатством, а у нас одни слёзы да горб раньше времени. Оксана наша – молодец! Выучится, будет жить-поживать. Авось женишок городской сыщется, богатенький.

Улыбнётся Елизавета (о дочери муж вспомнил), а затем с тревогой посерьёзнеет:

– Выучится-то выучится, но профессия больно не городская: ветеринар. С детства ко всякой живой твари неравнодушна.

– Да ладно тебе, – подбодрит Петро. – Будет где-нибудь в лечебнице собачек да кошек врачевать. Богатые теперь детишек не водят, всё больше живность всякую, чтоб не скучно было. Опять же на деньги никто не позарится.

– Эх, дай Господь устроиться ей на хорошее место. Сейчас отучиться – ещё ничего не значит. Люди, вон, с двумя высшими образованиями по базарам шмотками торгуют.

– И такое бывает. Но нужно надеяться на лучшее, а худшее само придёт…

В таком духе проговорят Петро с Елизаветой до самого полудня. Потом, отобедав, идут на базы – поить скотину. Недалеко колодец, метрах в пятидесяти, а воды носить ведер пятнадцать минимум.

Пока напоят всех, пока подчистит хозяин навоз, там, гляди, вечер не за горами – снова да заново управлять худобину нужно: сено раздавать, зерна сдробить. Да не приведи господь, свинья доску на полах сорвёт. Заматерится Петро, разнервничается до белого каления; сопит, а деваться некуда. Дядя чужой не придёт на помощь.

Уже затемно, мокрый как мышь, еле ввалится в хату. Разденется, поужинает – и к телевизору. Ещё не закончатся «Вести», а он уже дремлет. Подойдёт Елизавета, прикроет хозяина одеяльцем, выключит телевизор и, глубоко вздохнув, сама умостится отдыхать. А Петро проснется среди ночи и тихо лежит, боясь шевельнуться: то спину у него ломит, то в боку колет! Потом всё-таки, деваться некуда, встанет, сходит «до ветру», а после полчаса укладывается: так лечь неудобно и этак. Вот и всё счастье, вот и всё будущее!

Не зря покойный отец предупреждал насчёт новой жизни. Давненько было, больше пяти лет назад, а помнится, как сегодня…

…Колхоз распался. Петька работал уже в «Агро-Холдинге», но в последнее время чаще стал задумываться над тем, что пора уходить и оттуда.

Одними из первых обрабатывались краюхинские поля, после механизаторов, как солёных зайцев, гоняли по всему району. Бывало, отпашет Суконников смену где-нибудь в Гремячем или Вертячем, – а это добрых шестьдесят километров от дома. Вахта пока соберёт по полям трактористов, потом пока довезёт до Краюхи – гляди, назад на смену собираться пора. Не дело. Натрясёшься за ночь в тракторе, а потом ещё полдня в уазике – внутренности хоть выплёвывай! Не дело. Работа хороша, когда она рядом, через дорогу.

А как уходить, если домашнее хозяйство не окрепло? Поэтому выбивался Суконников-младший из сил, но старался отчаянно. Спал по два-три часа в сутки. Остальное прихватками додрёмывал: то на своротах в тракторе; то в вахтенной машине, невзирая на дикую тряску.