Александр Новиков – Поймать тишину (страница 12)
Еду для поддержания того, что называлось «моей жизнью», приносил Петро. Я давал ему денег, чтобы он доставлял необходимую для пропитания малость. Иногда Елизавета передавала с ним то тарелку блинов, то свежих домашних пирожочков. Никогда не отказывался, но ел очень мало, и постепенно на столе скапливалась приличная гора продуктов. На что Петро Тимофеич со вздохами реагировал:
– Паша, Паша, совсем ты захиреешь. Вон опять ничего не тронул. Да что с тобой творится? Случаем не захворал тяжёлой болезнью? Или грех какой на душе держишь? Ты скажи – легче станет. А я уж никому – могила!
Обычно я старался отшучиваться, иногда попросту молчал. И тогда Петька слегка обиженно добавлял:
– Ну, лады-лады, не хочешь – не говори: твоё дело. Наше-то оно маленькое: ты попросил – я принёс.
На этом обычно и заканчивалось наше с ним общение. Но всё же нередко разговоры затягивались. Он курил, сидя у открытой печки, а я лежал в постели; так и беседовали.
Темы выкручивались самые разнообразные. Я осторожно врал о прошлом. Петро балагурил всё о жизни, о политике, детях. В основном же сами того не замечая, от слова к слову сбивались мы на нелепые сентиментальности и зачастую к концу разговоров уже отстранённо думали каждый о своём.
Потом, когда Петро, насупившись и скупо попрощавшись, уходил, я, анализируя нашу очередную встречу, склонялся к выводу о том, что виноват во всём проклятый возраст. Как ни крути, а противопоставить ему совершенно нечего!
Незаметно быстро пролетела последняя предпраздничная неделя, в течение которой всё-таки пришлось однажды прервать свой мысленный цейтнот. В среду, чисто выбрившись и прилично одевшись, ездил я в райцентр. Уладив кое-какие дела в Сбербанке, зарегистрировав в местном отделении ГИБДД «семёрку», решил устроить себе на праздник небольшую пирушку.
Встречу Нового года уважал я сильнее всего на свете. Даже собственные дни рождения, по обыкновению, привык не замечать, проводить буднично, а вот Новый год – это да! Это праздник праздников! Во всяком случае, так я считал. Решившись не изменять традиции и отметить смену времени достойно, завалил заднее сиденье «семёрки» разными накупленными в магазинах вкусностями и, конечно же, спиртным. Гулять так гулять!
Всё это происходило, как уже говорил, в среду, а сегодня было воскресенье, тридцать первое декабря.
Проснулся рано. Поднявшись, затопил печку и, уже в одежде, снова упал на своё излюбленное ложе, мысленно пытаясь представить, с чего бы начать приподнятие праздничного настроения. Хотя по ситуации, в которой находился, и по тому, что творилось на душе, мне было бы в самый раз готовиться к собственным поминкам, а не к встрече Нового года.
Так или иначе, окончательно надумав не падать духом хотя бы сегодня, решил я, не вставая с кровати, подвести некоторые итоги года уходящего, пусть даже в некотором роде и был он для меня последним.
Миллионы людей, встречая Новый год, клянутся себе в том, что всё, с первого января начнут новую, лучшую жизнь. Кто-то готов сменить работу, кто-то образ мыслей, обстановку, автомобиль. Одним словом, многие желают в этот праздник перейти некий Рубикон, и каждый надеется на лучшее. Всё это меня не касалось. Я лишь хотел разобраться во времени истекшем. То, что будет с первого января, и вообще во всём следующем году, нисколько не тревожило. Иногда мне самому становилось из-за этого страшновато. И тогда, неимоверно напрягая обленившийся рассудок, пытался докопаться до того момента, в который выскользнул у меня из рук хвост этой невероятно скользкой штуки под названием «жизнь».
Снова не надумав ничего путного, постановил я начать торжественные проводы уходящего года со ста граммов водочки. Утвердившись в намерении сделать это немедленно, поднялся, налил стопку и порезал на кусочки аппетитно смотревшуюся жирную селёдочку.
Когда всё было готово, оказалось, что выпить пока что не суждено.
Вначале под окнами хаты промелькнула мятая ушанка Суконникова, потом раздался стук входных дверей, и очень скоро сам Петро, словно восточный ветер в степь, ворвался в моё скромное жилище.
Одет был в замызганную телогрейку, латаные-перелатаные штаны и резиновые сапоги. С порога, что было для Петьки совсем не свойственно, стал возмущаться, митинговать, будто Ленин на броневике:
– Видишь, дорогой товарищ Зайцев, лежишь ты себе день и ночь в постельке, а другу помочь не желаешь! У-у-у! – Разувшись, Петро приблизился к столу. – Тут у него и водочка, и селёдочка, джентльменский набор! Погибай, Пётр Тимофеич, сам, один. Да, отлично, Павлик, а я вот думал… а больше не к кому обратиться…
– Да погоди ты, – резко прервал я запыхавшегося, вконец заговорившегося Суконникова. – Объясни толком: в чём дело?
Слегка грубоватый тон правильно подействовал на Петьку. Он утихомирился, присев на табурет, заговорил:
– Паш, не сердись, что я такой. С полночи корове телиться приспичило, и лишь под утро растелилась. Думал, замается телок – ничего, обошлось: ещё какая шустрая тёлочка! А после покормили с Лизой хозяйство, хотели отдохнуть, да не вышло. Сашок ей на сотовый позвонил. Дембельнулся, сидит в райцентре у автовокзала. Автобусы сегодня не пойдут, попутку не поймаешь. Выручай, Паша, или уже того?.. – Петро покосился на налитую стопку.
Очень не хотелось вылезать из тёплой, уютной берлоги, но отказать Суконниковым я не смел.
– Да нет, «того» ещё не получилось, – ответил как можно спокойнее и, ещё раз с сожалением взглянув на стопку, двинулся одеваться.
Вскоре вместе мы вышли на улицу. Петро на радостях тараторил, как сорока. Таким я его не видел, пожалуй, с самого детства: на что смотрел, о том и говорил. Когда зимовавшаяся под открытым небом «семёрка» с пол-оборота завелась, он не преминул заметить:
– О, Паша, видал?
– ?
– Новьё есть новьё! Ты его хоть в снег закопай, хоть дождём залей! Если оно путёвое, то работает, как часы.
Прогревая двигатель, через приоткрытую дверку молча взглянул я на топтавшегося рядом товарища и чуть-было не крикнул: «Петя, Петя, да разве это путёвое?! Не видел ты ещё приличной машины», но вовремя сдержался. Буркнул только:
– В таком виде и поедешь?
Суконников, будто не зная во что одет, осмотрел себя с головы до ног и помчался переодеваться, на ходу причитая:
– Ой, ё-моё, вот дурман-трава, совсем упустил из виду. Да не работает головёшка, гладко не работает…
Вернулся Петро минут через пятнадцать совсем другим человеком.
Даже показалось, что в чистой, приличной одежде стал он выглядеть на несколько лет моложе. Счастливый, улыбающийся комом плюхнулся на пассажирское сиденье, и мы тронулись в путь.
Пока ехали до райцентра, воспоминания о собственных годах службы полностью захватили нас с Петром. Перебивая друг друга, рассказывали мы о нарядах в столовую, караулах, учениях и, конечно же, о благополучном возвращении домой. Семьсот тридцать дней и ночей! Память о них живёт в сердце каждого носившего погоны и сапоги мужчины на особом, привилегированном положении. Такое не забывается!
Двадцать километров пролетели незаметно. В райцентре, у небольшого обшарпанного здания автовокзала под навесом с ноги на ногу топтался рослый, стройный старшина ВДВ. Отглаженная форма, пышный аксельбант на груди, до блеска начищенные берцы и голубой, слегка сдвинутый на затылок берет. Петро заметил его издалека. Пока подъезжали ближе, с восхищением приговаривал:
– Орёл, Паша, гля, какой орёл вырос!
Через минуту они обнялись: отец и сын. У одного позади тревожные, бессонные дни, ночи неизвестности и ожидания; у другого за плечами два суровых, долгих года армейской жизни – на выживание.
Я, сидя в машине, молча наблюдал. Почему-то вдруг вспомнилась маленькая дочь Валентина. Я любил называть её «мышкой». Кто знает, смогу ли когда-нибудь обнять её вот так же крепко и тепло, по-отечески, как только что Петро обнял своего сына?
Взбудораженное, немного приподнятое воспоминаниями об армии настроение резко и скоропостижно грохнулось до нижнего предела. Я понял, что, как минимум в этот день, обречён на мучительные угрызения совести и междоусобную войну собственного рассудка с бряцающей оружием безысходности действительностью.
Суконниковы, на ходу разговаривая, медленно приближались к машине. Я вылез, чтобы поприветствовать служивого и открыть багажник для «дембельского» чемодана.
Когда было сделано и то и другое, мы дружно сели в «семёрку» и помчались домой, в Краюху.
Сашок оказался довольно приятным в общении молодым человеком. По-деревенски, слегка смущённо и застенчиво, рассказывал нам с Петром о том, как добирался от места службы до самого райцентровского автовокзала. Петро иногда задавал сыну коротенькие вопросы, иногда вставлял в его рассказ уместные, искромётные шуточки. Тогда и я пытался беззаботно рассмеяться вместе с Суконниковыми. Хотя внешне это кое-как получалось, на самом деле в душе моей творился невообразимый хаос. Невообразимый хаос грусти!
Едва машина остановилась у Петькиного двора, как на высоком крыльце показались Елизавета и гостившая на каникулах Оксана – высокая, статная, с тугой чёрной косой девушка. Словно две большие птицы, выпорхнули они за калитку, покрыли нежными объятиями засмущавшегося радостного Сашка. Оксана молча прижалась щекой к братовому плечу, а Елизавета, будто не веря глазам своим, ощупывала сына и причитала: