Александр Никонов – Амурский ангел. Приключенческий роман (страница 13)

– А вот ещё анекдот, – продолжал он, пока не успел остыть смех от предыдущего анекдота. – Мне его одна красивая птичка начирикала. Вобщем, развёлся воробей со своей женой и решил напиться с горя. А где выпивку-то взять, в магазине водку воробьям не продают. Видит, сидят под кустами в парке три алкаша. Если попросить – не дадут, да ещё, не дай Бог, головёнку свернут…

Тапуков анекдоты почти не слушал, в его голове зрел план побега. Он и боялся его, он и привлекал его. Конечно, за самоволку могут впаять суток пятнадцать ареста, но зато он побывает дома, увидит родных, а самое главное, поговорит с Варей. Ну, должна же она понять чувства страдающего влюблённого парня. Никита был убеждён, что при личной встрече, когда он объяснится в любви, девушка обязательно поймёт и примет его. Такие мысли и мечты грели его душу, как согревает заблудившегося зимой путника далёкий огонёк близкого жилища. Иногда Никита отгонял свои мысли о побеге и говорил самому себе: «Нет, это не дело. А вдруг штрафбат впаяют, и придётся тогда дополнительный срок тянуть. Лучше уж полгода подождать. Вот приеду, тогда и поговорю с ней». Но далёкий перестук вагонов на железной дороге, который изредка доносился до его слуха, снова менял направление его мыслей: «Да ладно тебе паниковать. Всё будет хорошо, через четверо суток я буду дома, а там… А там я сам приду в военкомат, всё объясню. Они должны меня понять».

В своём намерении Никита укрепился, когда прапор спросил:

– Ну, орёлики, кто согласится на ночь в караул? Чего менжуетесь. Если добровольно не хотите, так я приказом назначу. Ну, чего же вы, обещаю до обеда отсыпного дать. Всего двоих надо, один до трёх ночи, второй с трёх до семи.

– Ладно, товарищ прапорщик, я в первую смену согласен, – отозвался Масленников.

Все солдаты знали, что первая смена самая выгодная: отстоял свои часы – и спи, никто тебя не кантует. А вот вторая смена была самая тяжёлая. И тут Тапуков решился:

– Я пойду, товарищ прапорщик.

Командир обрадовался:

– Молодец, рядовой Тапуков, получишь день отдыха.

Остальные зароптали:

– Ну, это нечестно, товарищ прапорщик, то вы только до обеда отсыпного обещали, а тут целый день. Так бы и я согласился.

– Ну, не совсем отсыпного, – сказал прапорщик. – До обеда, конечно, он будет спать, а потом дров для костра нарубит, рыбки наловит. Как, ушица-то понравилась? То-то, это вам не полковая баланда из общего котла.

Никита решил лечь пораньше, чтобы накопить силы для предстоящего побега, но уснул он, в результате, позже всех, пока все не угомонились. И спал он так крепко, что долго не мог понять, где находится, когда его растолкал Масленников:

– Эй, дрыхло, вставай.

– А? Чего надо? Кто это?

– Да тише ты, разбудишь всех. Твоя смена.

– А, я щас.

Тапуков вылез из кузова, где он спал у самого заднего борта. Уступив место товарищу, спросил:

– Как, тихо тут?

Масленников хекнул:

– Хе, да кому мы нужны здесь, в тайге. Добрые люди в постелях спят и сладкие сны видят. – Масленников зевнул. – Правда, вон там, на сопке, сидит какая-то гадина – не то филин, не то сова – и так жутко орёт. И вроде бы глаза светятся, вот такие, как два фонаря. – Он сложил пальцы рук в кольцо.

– А я не слыхал ничего, – ответил Никита.

И в этот момент раздался дикий, пронзительный и долгий крик.

– Во, слышишь? Я же говорил, орёт какая-то гадина, – зашептал Масленников. – Ну, ладно, ты давай бди, а я спать хочу. На. – Напарник протянул ему автомат. – Только ты учти, патроны холостые – прапор перестраховался. Если что, стреляй.

Когда Масленников залез в кузов и затих, Никита долго всматривался в темень, словно хотел что-то там найти, но ни на сопке, ни в тайге не увидел никаких фонарей, о которых говорил его напарник. Ленивый молодой полумесяц то прятался за облаками, то снова всплывал на тёмной поверхности неба, усыпанного звёздной крупчаткой. Минут через десять Никита залез на первую ступеньку железного трапа, перегнулся через борт и тихо спросил:

– Масленников, ты спишь?

Но ответом ему были лишь храп, посвистывания и сопение.

Издалека снова донёся стук железнодорожного поезда. «Пора», – подумал Тапуков. Он осторожно положил автомат около спящего Масленникова и тихонько слез с трапа. Никита знал, что за побег с оружием могут впаять приличный срок – это им часто и популярно объясняли на политинформации. А без оружия в тайге страшновато. Поэтому он нашёл у костра среди посуды кухонный нож и сунул его за ремень. Дорога вела в темень, в густоту леса, но Никита смело шёл, как он думал, навстречу своей судьбе. До железной дороги километра четыре, не больше, значит, максимум через час он будет там. До станции, через которую они проезжали, еще километра три. А это значит, что к тому времени, когда проснётся отделение, поезд помчит его к родным краям.

Через несколько минут Никита обернулся, но машины уже не увидел, в том месте лишь серебрилась под луной блёстка ручья. Он ускорил шаг. Дорогу было видно хорошо, светлый гравий выделялся среди зарослей кустарника и травы. Хуже стало, когда он вошёл в хвойный лес, заросший внизу лиственным подростом. Дороги почти не видно, и он ощущал её лишь по скрипу гравия под ногами сапог. Вот впереди освещённая луной прогалина. Никита быстрее хотел её достичь, потому что в тёмном лесу невольно ощущался первобытный страх, доходящий до паники, от которого хотелось бежать без оглядки. А там, в освещённом призрачным, седым светом месте, была надежда.

В какое-то мгновение Никита хотел повернуть назад, но этот призрачный свет так и тянул его к себе, и он понимал, что после этой поляны повернуть он уже не сможет. Выйдя на освещённое место, Никита сделал невольный вздох облегчения, частившее сердце убавило свои обороты, а скрученное в тугую пружину тело вмиг расслабилось. Он сбавил шаг. Дорога была свободной от растительности метров триста. Было слышно, как чуть в стороне звенел родничок, пахло влагой и свежестью. Тайга словно замерла – ни звука, лишь где-то далеко-далеко слышалось чьё-то повизгивание.

Солдат пошёл дальше, но именно здесь, на открытой местности, он вдруг почувствовал безотчётный, сжимающий сердце страх. Ему казалось, что кто-то внимательно и пристально следит за всеми его передвижениями. Никита быстро развернулся, чтобы увидеть, кто следит за ним – никого нет, только на малое мгновение ему показалось, что на вершине отвесной скалы что-то мелькнуло и тут же исчезло. Он пошёл дальше и вдруг увидел прямо перед собой какую-то странную тень, плывущую по поляне. Что это: ночная птица или облачко набежало на месяц и закрыло его? Но этого не могло быть, потому что небо почти полностью было открытым, а облака, которые кое-где затеняли звёзды, висели почти неподвижно.

Вот тень промелькнула снова. Никите показалось, что он даже услышал взмах крыльев какой-то тяжёлой птицы, и почувствовал, как по всему телу прокатился озноб. Солдат поднял голову и невольно замер на месте: прямо над его головой парила огромная тёмная птица. Она не летела, а именно парила, ему даже показалось, что эта птица иногда словно зависает в воздухе без всякого движения. На голове этого чудовища вместо глаз светились два оранжевых круга.

Никита хотел бежать, чтобы поскорее скрыться в каких-нибудь зарослях, которых он только что боялся, и не мог – ноги не хотели его слушаться и двигаться, словно злой волшебник заколдовал его и превратил в камень. И в этот миг Никита услышал жуткий, долгий, нечеловеческий – и в то же время именно человеческий, женский – крик. В этом крике слышались одновременно и боль, и торжество, и плотоядность, словно тот, кто его издавал, долго голодал, а при виде желанной пищи не смог сдержать победного возгласа. Вот птица стала опускаться прямо на человека, а её тень с каждым мгновением стала увеличиваться, сначала закрывая жертву, а потом всё больше и больше расширяясь. Никита почувствовал, как от ужаса на его голове встали волосы. Он закричал, закричал так, как кричит жертва перед последними мгновениями жизни. Откуда-то взялись силы и прыть. Он побежал, побежал так быстро, как никогда в жизни не бегал, но тень неотвратимо нагоняла его.

В какой-то миг Тапуков почувствовал, как страшная, неотвратимая сила опрокинула его на землю. С разбегу он несколько метров проюзил по траве, а потом почувствовал на лице боль. Никита быстро повернулся на спину и посмотрел над собой. Врага в небе не было. Он провёл ладонью по лицу и посмотрел на неё – она была в крови. И в этот миг внутри его тела словно что-то взорвалось: мышцы тела напряглись, кровь будто взбесилась и под огромным напором потекла по венам. Он зло процедил сквозь зубы:

– Ах ты, гадина, мразь нечеловеческая! Ну, иди сюда, иди!

Никита встал на ноги, вытащил из-за голенища сапога нож и встал наизготовку. Птица словно услышала и поняла его: её тень снова скользнула в лунном свете. А вот и сама птица. Она летит прямо на него, почти сложив крылья, и издаёт победный, торжествующий крик, от которого кровь в жилах мгновенно замерзает. Никита взмахнул ножом и почувствовал, как вспорол чужую живую плоть, но и сам не устоял на ногах. А птица уже снова над ним. Она быстрее, она подвижнее, но он тоже не промах. Никита наносит противнику ещё несколько ударов и почему-то не слышит, как из его груди вырываются дикие победные крики. Но в следующий раз человек промахивается, а летающее чудовище нет. В последнее мгновение, перед тем как потерять сознание, Никита видит перед самыми глазами огромный, широкий клюв, который наносит удар ему в голову…