Александр Никонов – Амурский ангел. Приключенческий роман (страница 15)

В это время на крылечке затопали. Дверь распахнулась, и в помещение ввалился высокий, рыхлый детина. Он громко спросил:

– Ну, кто меня тут спрашивал, Масленников?

– Да вот. – Солдат кивнул на Костомаря.

– Здравствуйте, – с улыбкой поздоровался Денис и первым протянул руку. По своему журналистскому опыту он знал, что от первых секунд знакомства с человеком зависит весь настрой дальнейшего разговора. И назвал вымышленное имя.

– Здравствуйте, – ответил прапорщик и тоже протянул руку. Он внимательно посмотрел на Дениса. – Я откуда-то вас знаю. Мы раньше не встречались?

«Узнал», – с тревогой подумал Костомарь и ответил:

– Я уфолог, иногда приглашают на телевидение. Может, там и видели.

– А, понятно. А я гляжу, вроде, лицо знакомое. Так о чём же вы хотели со мной поговорить?

– Да вот о вашем солдате, который в больнице сейчас лежит.

– О Тапукове? – удивился прапорщик. – А чего о нём говорить, попал парень в беду. Видно, медведь или росомаха его задрала. Только вот никак я не пойму, какого чёрта он в километре от нас оказался и без автомата. Ведь автомат был. Правда, заряжен холостыми. Но ведь мог бы пугануть зверя, разбудить. В случае чего, у меня с собой пистолет был. Ничего не понимаю. Теперь вот выволочку от начальства получаю за него, засранца. Слава Богу, живой остался.

– Расскажите, как дело было? – попросил Денис. – И, если можно, я на диктофон наш разговор запишу. Вы не против?

– Да пиши, не жалко. А чего было, обыкновенно. Сплю, значит, в кабине вместе с водителем. Слышу – вой какой-то, страшный такой, будто баба визжит. Правда, далеко было, но сильно слышно, сами понимаете – тайга, ночь, тишина, звуки хорошо разносятся. А тут меня Масленников будит: «Товарищ прапорщик, Тапуков пропал». Как, говорю, пропал, что за шутки! «Это не шутка, товарищ прапорщик, вот и автомат оставил». Что за чёрт, ну, быстро поднял всё отделение, пошли его искать. И по кустам, и среди камней, и в ручье его искали. Нет и нет парня нигде. Я, откровенно говоря, чуть в штаны не наклал – ведь ЧП, человек пропал. Да мне голову снесут, если с ним что-то случится. Хорошо, что у водителя фонарик был, а то бы до свету не нашли. Смотрим, лежит на поляне. Весь в крови, гимнастёрка изодрана, весь поцарапанный, а на голове шишак кровяной пузырится. Пульс проверили – слава Богу, живой, дышит нормально. Что случилось, ничего не можем понять.

– Странного ничего не заметили? – спросил Денис.

– В том-то и дело, что много странностей, – продолжал прапорщик. – Во-первых, как он попал на эту поляну, ведь нашли-то его в километре от машины, а может и поболе будет. Второе, в руке у него нож был, простой кухонный нож, которым мы рыбу чистили. Уху мы на всех варили, – пояснил прапорщик. – Хотелось ребятишек домашней едой побаловать. Так вот, этот нож тоже весь в крови – видно, дрался с кем-то. Зачем он его взял, если у него автомат был со штык-ножом. И самое странное, что на земле никаких следов зверя или ещё кого-нибудь. Как будто он с летучим змеем дрался. Честное слово.

– А он в сознании был? – спросил Костомарь.

– Сначала нет. Это уж потом, когда мы в машину его погрузили и в госпиталь повезли, он очухался. Открыл глаза, мычит что-то и руками машет, как будто отбивается от кого-то.

– А не припомните точно, что он кричал, – не отставал Костомарь.

– Непонятно было. Что-то вроде «гадина», «пыж, пыж», «вари, вари». Что-то подобное.

– Может, он кричал «кыш, кыш»?

– Может, и так, – согласился Дарагай. – Жалко парня. Ведь он после этого совсем белый стал, поседел. А ведь чернявенький был. В выходные надо бы съездить к нему, навестить. Жена обещала пирогов для него напечь. Эх. Ну, помог я тебе чем-нибудь, уфолог?

– Спасибо, помогли. Необычный случай.

– Так ты этими, – Дарагай ткнул пальцем в небо, – инопланетянами занимаешься? Ты уж, поверь, уфолог, инопланетяне тут не при чём.

Заблудилась

Прошло две недели, как Лукерья жила вместе с дедом Устином в тайге. Она уже догадалась, с какой целью её привезли на заимку, когда в первые дни после разных отваров и травяных шариков, которыми потчевал прадед, её постоянно клонило в сон и тошнило. В одно утро она проснулась и увидела, что лежит в избе одна. Она долго наблюдала, как сумрачная синь в избе постепенно сменяется голубизной, затем светло-зелёным светом, отражённым от травы и деревьев, а потом светло-жёлтым цветом дня.

Деда долго не было. Она вздохнула и села на край дощатой лежанки. Луша почувствовала, как по всему телу разливается слабость, голова кружится, а её даже в сидячем положении слегка покачивает. Но, что порадовало Лукерью – на этот раз её не тошнило. Она улыбнулась бледными губами и подумала, что всё не так уж и плохо. На столе она увидела миску, прикрытую полотенцем, чайник, хлеб в целлофановом пакете, но есть совершенно не хотелось. Девушка встала, посмотрела себя в зеркало и ужаснулась: одета она была в те же джинсы и серую водолазку, которые одела ещё дома: она почувствовала, что от неё неприятно пахнет прокисшим потом и чем-то ещё сладковато-приторным Её передёрнуло от омерзения к самой себе. Захотелось сразу же пойти в ванную, встать под душ и смыть всю эту грязь. Только где взять ванную в этой глухой тайге. Она про себя усмехнулась, подумав: «Докатилась, девушка, живешь в лесу, как дикарка, и нет никого рядом: ни родных, ни друзей».

Но ей в этот момент почему-то и не хотелось в город с его цивилизованными благами, с надоевшими тусовками и друзьями. Единственное, что ей сейчас хотелось, так это помыться, почувствовать себя чистой и посвежевшей. Ладно, хватит нежиться! Луша решительно направилась к выходу, её слегка качнуло, но она сделал шаг, ещё один – ничего, передвигаться может, значит, всё будет в порядке. Она нашла в вещмешке свои трусики, бюзик, мыло, полотенце, зубную щётку с пастой и вышла из избы. Снаружи было безветренно, свежо после ночи, но тепло – разгулявшееся солнце уже нагревало землю, калило лицо и спину, когда девушка спустилась к речке.

Луша нашла небольшую песчаную заводь, огороженную старым высоким ржавым камышом, среди которой из воды уже пробивалась тёмно-зелёная поросль. Она огляделась, словно ища посторонние взгляды, и усмехнулась, подумав: «Ну, кто здесь тебя увидит, девушка. Разве что птички да рыбки». Она быстро разделась, вошла по пояс в воду, не забыв прихватить вехотку и мыло. Вода была прохладной, особенно внизу, у самых ступней, но терпимой. Она быстро окунулась с головой в воду и стала намыливать волосы. Затем мыльной вехоткой натерла тело и снова окунулась с головой. Не выходя из воды, отжала мокрые волосы. В этот момент камыш зашелестел, раздвинулся. Луша увидела, как от камышей пошла волна, а затем что-то тёмное и длинное выпрыгнуло из воды и шлёпнулось обратно. От испуга девушки прикрыла свои груди руками и, не сдержавшись, закричала:

– Ой, мамочка! Кто это?

Лишь мгновение спустя она поняла, что это метнулась испуганная рыба, и звонко рассмеялась, приговаривая:

– Вот дурища, напугалась! Кого напугалась – простую рыбину. Ой, вот смеху-то будет, если кому рассказать.

И тут она услышала голос деда Устина:

– А ты никому и не рассказывай, а то и взаправду засмеют.

– Ой, дедуша, это ты. Ты отвернись, пожалста.

– Эт почему же? Я уж давненько за тобой наблюдаю да караулю на всякий случай, чтоб тебя не украл кто.

– А я тебя не видела, дедуша.

– На то я и егерь, чтоб меня никто не видел, а я всё примечать должен. Вылезай скореича, хватит баниться, а то совсем засинела да запуперила. Ещё не хватало мне от простуды тебя лечить. Ещё подхватишь горлодавку, а то и калекой совсем останешься. Тогда твои родители со свету меня сживут, скажут – не уберёг дитё.

– Дедуш, ну отвернись, – жалобно упрашивала Лукерья.

– Да я и не смотрю совсем, что у тебя выглядывать-то, так, мослы одни.

Увидев, что дед, приподняв бороду, смотрит в сторону, Луша выбежала на берег и стала одеваться. А этим временем дед Устин рассуждал:

– Что сейчас за форс пошёл, все девки как есть лядащие, квелые, невладущие, ровно с каторги. В наши времена на девке было что посмотреть: круглая, всё при ней, а оденется, так выпират всё, сразу видать – в соку, самый сбор.

– Дедуша, разве дело в фигуре. А если она стерва какая.

– Это правда, и в мою молодость всякие бабы были: и межедворки, которы и минуту дома не посидят, и родёхи, которы в подоле принесут, и съедуньи, которы пилят-пилят и до того допилят мужика, что тот в сухоту входил.

– Странно ты как-то говоришь, дедуша, не по-современному, – сказала Лукерья, – межедворки, родёхи, съедуньи.

– А как же мне ещё говорить-то. Как родители научили, так и говорю. Если в наши года говорили скупеда, алашный, так это значило жадный. – Тут дед Устин словно спохватился. – А ты ела ли чего? Я там тебе в хлебанке картохи печёной оставил.

– Да я пока не хочу, дедуша.

– Не хочешь, ну, и ладно. Пойдём-ка в избу. Я вот проголодался, да и тебе голодашки-то принимать хватит.

Пока поднимались к зимовью по косогору, Луша молчала, а потом неожиданно спросила:

– Дедуш, а вы с родителями специально меня в тайгу увезли?

– А ты как думашь. – Дед отчего-то пожевал губами, отчего его борода запрыгала. – Негоже человека в беде оставлять. Вот мы и придумали тебя сонью напоить да сюда отвезти. – Дед Устин остановился. – Аль тебе здесь плохо, не ндравится?