Александр Невзоров – Происхождение гениальности и фашизма (страница 17)

Ее стало хватать и на человека. Возникла необходимость не только дробить кости, но и кромсать плоть. Это вынудило обколачивать привычные камешки, чтобы они стали острее.

Но!

Никаких попыток искать новые орудия или изобретать приспособления опять не произошло.

Полагаю, здесь мы уперлись лбом в главный вопрос тысячелетий.

Без его решения понимание качества мозга человека всегда будет ошибочным.

Был ли «камень в лапе» сознательным актом?

Что это? Разумный выбор или врожденное слепое свойство, присущее множеству животных? (Например, ракам, осьминогам и бобрам.)

Полагаю, что «начальную точку» нам будет очень легко вычислить.

Начнем.

Предполагать какую-либо «осмысленность» первых манипуляций homo с обломками пород нет никакой возможности.

Почему?

Потому что мы говорим об обычном животном, которое (на тот момент) не способно установить ни одиночную причинно-следственную связь, ни симфонию таких связей.

Не забываем, что обсуждаемое нами существо имеет уровень представлений выдры, а его образ жизни ничем не отличается от гиенского. Уровень развития полностью исключает возможность организации производства и передачу опыта.

Первые камни в лапах восходят к тем временам, когда homo, бесспорно, пребывал в абсолютно зверюшечьем состоянии.

Даже если такое животное случайно и получает некий одиночный навык применения острого камня, то оно не способно ни сохранить его, ни распространить его на все стаи своей популяции.

Напомним: языка еще нет.

Да, есть бубнёж, рычание и запахи.

Мочой, конечно, можно метить территорию, самок и еду. Чем и занимались прадеды Гегеля и Канта.

Но в ароматах даже самой крепкой мочи сложно закодировать чертеж инструмента.

Помимо расстояний, стаи изолированы друг от друга своими каннибальскими наклонностями, агрессивностью и взаимным страхом.

Иными словами, никакая передача опыта была невозможна.

Однако камнями орудовали все без исключения homo.

Причем все тысячи (или сотни) стай стали делать это «одновременно и независимо».

Даже полностью изолированные (географически) стаи колошматят кости камнями, хотя им-то точно учиться было не у кого.

Каким образом могла быть достигнута эта синхронность?

У данного факта есть только два объяснения.

Первое: три с половиной миллиона лет назад был собран всемирный конгресс парантропов. Некий умелец со звезд провел мастер-класс по использованию каменных отщепов, а делегаты законспектировали ноу-хау и внедрили его в своих стаях.

Полностью исключать такую возможность мы, конечно, не будем.

Но! Вызывает сомнения возможность снабжения всех делегатов бейджиками и газировкой. А какой может быть конгресс без этих аксессуаров?

Впрочем, у нас нет необходимости выдумывать высокие причины первого опыта с отщепами валунов.

Дело в том, что многие виды животных наделены бессознательной способностью оперировать разными предметами и использовать их для своих нужд.

Нет сомнения, что у плиоценового стайного падальщика homo это свойство имело ту же самую «бессознательную» природу, что и у морских выдр, шалашников, бобров, вьюрков, раков, ласточек, термитов или других зверюшек и насекомых.

Оно было таким же «темным», как и у них. Никакой «разум» не участвовал в первых применениях камня. Это не было сознательным актом.

Да разум и не требовался. Как и большой мозг.

Чтобы заставить homo колотить обломком, нужна была лишь активация завалящего гена, на клеточном уровне вынуждающего животное манипулировать предметами.

Никакой связи меж такой деятельностью и т.н. «разумом» вообще не существует. У множества животных есть тончайший геномный механизм, либо подруливающий ЦНС, либо напрямую в нее встроенный.

Поясним на самом простом примере.

Гнездо рыжепоясничной ласточки — сложнейшая архитектурная форма.

Такое гнездо крепится к вертикальной плоскости и состоит из (примерно) 1000 разноразмерных блоков, которые ласточка самостоятельно изготавливает из каолинитов или алюмосиликатов.

Калибр и форма блоков уменьшается по мере подвода стен гнезда под горловину входа.

В конструкции используется принцип арочности и, соответственно, запорного камня.

В обязательном порядке применяется армирование боковых сводов волосами и стеблями. Причем, армирование не хаотичное, а с четко высчитанным шагом: через 2 и 3 линии кладки.

Более того, от строителя требуется точная оценка влажности материала. Каждый следующий ряд выкладывается только по мере подсыхания ряда подлежащего.

Это обязывает ласточек делать паузы, продолжительность которых зависит как от влажности воздуха, так и от изначальной сырости материала.

Весь этот инженерно-строительный процесс совершается существом, имеющим лишь 0,6 грамма мозгового вещества.

Скалистый поползень, обладающий мозгом в 0,9 грамма, мастерит не менее эффектные конструкции. Тут цементом служит слизь гусениц.

Фишка заключается в том, что кокнуть и притащить такую гусеницу мертвой — нельзя. Ее клейковина мгновенно ферментируется.

Бедняжку в добром здравии надо доставить на стройплощадку, заживо вскрыть и сразу употребить.

Как видим, для совершения даже более сложных действий, чем подбор и острение камешка — не нужны ни извилины, ни солидные черепные объемы.

Попутно отметим тот факт, что каланы, располагая всего 40 граммами мозга — продвинулись значительно дальше наших дедов.

Они не просто приспособили острые камни для колупания раковин, но и обзавелись «карманами» для их ношения.

И на этом примере мы тоже видим, что меж качеством мозга и инструментальной деятельностью связи не существует.

Так что отнюдь не «разум» заставил homo взять в руки обломки камней.

О да!

В отличие от каланов он, конечно же, научился острить обломки.

Впрочем, разум и тут ни при чем. Изменение формы используемого предмета — тоже не примета «рассудочной деятельности», а банальная способность многих животных.

Как правило, она идет в «комплекте» со способностью использовать орудия.

Это опять тот же самый геномный механизм, управляющий ЦНС.

Тут мы можем вернуться к примеру ласточки, а можем и обратиться к уважаемым бобрам (мозг 45 грамм).

Дело в том, что не все ветки равноценно вплетаются в сложную конструкцию их хатки. Посему бобры умеют укорачивать отгрызы ветвей до нужной длины. Т.е. даже они могут менять размерность и свойства предметов.

Манящие крабы мастерят люки, точно подгоняя их под калибр входного отверстия своей норы.

Краб-старьевщик создает на панцире «активную броню», приляпывая на него мусор и умирающие организмы. Он может взять на закорки и дохлую медузу. Если ее стрекала слишком велики и мешают движению, то старьевщик отстригает их к чертовой матери на уровне грунта.

Дятлы изготавливают зажимы для вылущивания шишек.

Не менее эффектные трюки проделывают новокаледонские вороны, делающих крючки разного размера, а также шалашники, моль-мешочница, муравьи, ткачики, птицы-печники, гончарные пчелы, хищнецы и даже шершни с их миллиграммами головных ганглий.

Мда.