Александр Невзоров – Происхождение гениальности и фашизма (страница 16)
И тем не менее — свершилась.
Но кто же отдал бедному homo приказ срочно выпрямиться?
Кто мог потребовать этого от человека?
Явно не архангел. Беднягу бы тут же забили и сожрали вместе с его золоченными перьями.
Это мог быть только промискуитет. Только ему не смела возразить физиология человека.
Поясним.
Дело в том, что новый стиль жизни требовал постоянной демонстрации гениталий.
Но!
Такое возможно только при выпрямленности тела. У всех прочих животных органы спаривания «спрятаны» под корпусом и предъявляются лишь в решительный момент.
А самец человека — единственное существо в природе, которое передвигается гениталиями вперед. Более того, они всегда чуть-чуть впереди самого homo.
Получилось очень эффектно, но пострадал гендерный баланс.
Плоскозадые и волосатые дамы приуныли. Сравнительно с самцами — их вульва оказалась запрятана черт знает где. Ее демонстрация требовала специальных поз, а йога еще не изобрелась.
Но, увы, никакой возможности переместить вульву на самое видное место уже не было: там прочно обосновался нос.
Конечно, можно было бы поменять местами нос и вульву.
В эдиакарскую эпоху, во времена первичных организмов, такие трюки были обычным делом.
Но плиоцен консервативнее эдиакара. Эволюционный поезд уже ушел. Радикальная рокировка органов стала невозможна.
Более того, нос, перемещенный в промежность, был бы обречен на страдания от проделок ануса (да и пудрить его было бы сложнее).
Впрочем, выход нашелся. Нос остался на месте. А филиалом вульвы стал рот, которому делегировались все ее представительские функции, а также часть механических.
Затем произошло радикальное укрупнение ягодиц и молочных желез. Прятать их в шерсти стало глупо — и свершилось «раздевание»: покровная шерсть была сброшена к чертовой матери secula seculorum.
В результате получился впечатляющий биологический объект для спаривания, в котором всё без исключения настойчиво и постоянно напоминало о его основном предназначении.
(Кстати. Для облысения homo была и еще одна веская причина: трение кожами стало важной частью их половой игры.)
Основные работы над промискуитетом завершились еще в плиоцене, а окончательно «объект был сдан» примерно к тому времени, когда мы наблюдаем стаю homo в слоне.
Любовь же была изобретена значительно позже.
Без великого мифа «любви» не было ни малейшей возможности легализовать дикую похоть homo и встроить ее в систему культуры и отношений.
Процесс преображения пещерного промискуитета в возвышенную европейскую «любовь» был не прост.
В Античности никакой «любовью» и не пахло.
Эрос, Афродита, Хатор, Приап, Рати и прочие профильные «боги и богини любви» к любви не имели никакого отношения. Это были дирижеры оргий, командиры фаллосов и повелители вагин.
Да, они распаляли смертных похотью, подбирали самые экзотические сочетания половых партнеров, но ничто, кроме фрикций, коитусов и изнасилований, их божественные головы не занимало.
Дело в том, что «любви» в сегодняшнем смысле слова тогда вообще не существовало. Ее еще не изобрели, так как она была никому не нужна. Половая разнузданность человека не нуждалась в оправданиях. Она почиталась достоинством, а не пороком.
Тем не менее, со временем плейстоценовая одержимость сексом прошла первую обработку культурой. Дафнис прыгал вокруг Хлои, звенел тетивой Эрот, а Хатор трясла своими коровьими ушками. Древняя похоть украсилась веночками и приобрела статус божественного наваждения.
Средневековье попыталось закрыть половой вопрос, нацепив на секс смирительную рубашку брака.
Но не тут-то было!
В черной церковной мгле звезда похоти разгорелась особенно ярко. Сила ее сияния была сильнее, чем скромное свечение звезды Вифлеемской. Грех нагло и весело торжествовал.
Тут-то стало понятно, что это скандальное напоминание о животности хомо требует и самых высоких оправданий.
Культуре пришлось поднапрячься. Ситуация осложнялась миллиардами примеров того, что половые акты легко свершались и без всякой «любви». Задачка была не из легких.
Посему «продукт» приобрел свои первые очертания лишь в XVIII столетии.
Созревшая цивилизация в девятнадцатом столетии усилила запрос на «особое, возвышенное чувство». Перья поэтов и романистов заскрипели еще усерднее. К началу ХХ века все было готово, а кинематограф навел окончательную полировку на этот
возвышенный и влиятельный миф.
Как всегда и бывает в таких случаях, миф стал жить своей жизнью и мощнейшим образом влиять на поведение миллионов homo.
Любовь — не единственное искусственное явление. Стыд, совесть, раскаяние, эмпатия, любознательность, честность — мы тоже можем смело записывать в разряд «изобретений».
Глава VIII
КАМЕНЬ В ЛАПЕ
Полагаю, что вся цепочка забавных заблуждений о человеке начинается именно с мифа о «разумном инструментализме».
Благодаря куску булыжника в грязной лапе, человечество (само себе) присвоило звание коллективного гения животного мира.
С этого камня и началась уверенность, что род homo имеет некое таинственное отличие от остальной фауны.
С него же и начался путь, который привел стайного падальщика к коллайдеру, Освенциму и другим вершинам цивилизации.
Отметим, что за 250 лет существования антропологии так никто и не удосужился вычислить: с какого перепугу животное стало таскать с собой обломок породы?
Но именно это и надо понять в самую первую очередь. Ведь происхождение свойства всегда определяет его потенциалы и природу. Никакое явление не может быть отделимо от причины его появления.
(Напомню, что любое развитие — это всего лишь возгонка и совершенствование первичных особенностей.)
Когда-то находка этих «орудий» перевозбудила антропологов. Да так, что обломки стали символом уникальности раннего человека и основанием теории об «исключительности гоминидов».
Да, с какого-то момента в лапах нашего животного, действительно, оказывается камень. Это происходит в голодном плиоцене, за пару миллионов лет до нашей «сцены в слоне».
Тот момент, когда тварь в первый раз подобрала какой-то обломок, считается историческим и судьбоносным.
Но тут вытанцовывается неувязочка.
Дело в том, что вся история примитивных орудий — свидетельство не сообразительности, а поразительной тупости homo.
Вокруг — множество предметов, которые гораздо легче превращаются в орудие, чем галечник или обсидианы.
Несколько настораживает и то, что ничего чрезвычайного этим камнем животное делать, разумеется, не могло.
Да и не пыталось. Оно оставалось тем же животным, только с камнем в лапах.
Несмотря на весь пафос «обретения камня» — перемен в жизни животного не наступило. Никакого развития не произошло и даже не наметилось.
И с камнем в лапе наше животное еще двадцать тысяч столетий шныряло, разыскивая пауков и падаль.
Оно гадило, дралось и совокуплялось, не утруждая себя поиском новых забав и полезных предметов.
Изначальной функцией камня было дробление и размозжение обглоданных кем-то костей.
В костях всегда есть что-нибудь съедобное или, по крайней мере, сосабельное. То, что недоступно для мелких мертвоедов и не интересно крупным. (Красный и желтый костный мозг — это не самая завидная, но все-таки еда.)
Мозжение костей было крайне актуально в голодном плиоцене.
Для детритофага, который не всегда успевает первым добраться до филейчиков, это умение стало спасительным.
Пришедший за плиоценом плейстоцен изменил меню: мясистой падали стало больше.