Александр Невзоров – Происхождение гениальности и фашизма (страница 18)

Кстати, именно шершни забивают последний гвоздь в гроб иллюзии о связи мозга и уникальных свойств.

Говоря о шершне — мы говорим о выдающемся геометре. Он легко оперирует конгруэнтностью, параллелограммами и безошибочно вычисляет внутренний и внешний объем призмы.

Тут — математика профессорского уровня.

Шершни (все до единого) в совершенстве владеют мастерством создания многомерной геометрической системы из гексагональных изогональных призм. Понятно, что без идеальной вычисленности сторон каждой призмы — система призм никогда не сложится в прочное целое.

А каждый шершень при постройке гнезда успешно складывает ее каждый раз.

Более того, шершень не только теоретик-геометр. Он еще и строитель, педантично переносящий пространственное видение конгруэнтов в свою конструкцию.

Гнездо сложится в прочную округлость только при условии идеальности разновеликих призм.

Строить с такой адской точностью можно, только держа в голове хотя бы уравнение V=S·h (не говоря уже обо всех остальных выкладках).

Но головного мозга у шершня нет в принципе.

Есть немножко нейронов в надглоточных нервных ганглиях и грибовидное тело. Нейроны ему отпущены строго впритык: чтобы видеть, нюхать и шевелить усами (антеннулами).

V=S·h, в принципе, «разместить» в этой ганглии негде. Однако, шершень успешно геометрирует.

Ничего удивительного. Тут мы окончательно понимаем, что геном умеет рулить поведением животного, не беспокоя содержимое его головы.

Понятно, что на фоне шершня наш homo с его обломком для ковыряния падали выглядит бледновато.

Продолжим.

И бобер, и ласточка, и шершень по части «мышления» — вне всяких подозрений. Механизм элементарного рассудка у них начисто отсутствует.

Они не обобщают знания и не изобретают язык. Для них нет прошлого и будущего, ассоциаций и причинно-следственных связей. У них есть только инструмент, который эволюция вручила им для выживания.

Да. Все они виртуозы.

Но! Лишь одной задачи. Ее решение знают не они, а их клетки.

Да, каждое поколение этих животных будет демонстрировать сложный и эффективный, но стереотипный моторный акт. А их красивые умения останутся заперты в инстинкте, не имеющим к мозгу никакого отношения.

Умение проектировать, манипулировать, инструментировать у них сконцентрировано только в одном наборе действий. И этот набор — не результат научения. Во всем остальном — шершень, бобер, ласточка, etс, etс останутся при нормативном безмыслии животных.

Сознание, разумеется, у них присутствует, но в строго отмеренных дозах. Ровно столько, чтобы верно и вовремя реагировать на опасности и другие изменения среды. Память, разумеется, есть. Но все адресации к ее накоплениям — короткие и прямые. Когда-то таким же был и человек.

Именно тогда, когда в его лапах и был впервые замечен камень.

Подводим итог.

С очень высокой степенью вероятности наш падальщик homo, взяв в руки обломок — просто подчинился темному приказу гена. И не более того.

Его действия не были и не могли быть осознанными, основанными на мышлении, опыте, «понимании» и пр. Они диктовались только генетической программкой.

Организм бездумно исполнял ее через связку стереотипных моторных актов, предписанных геномом. Все происходило точно так же, как у выдр, крабов, шершней или рыжепоясничных ласточек.

Без принципиальных изменений это повторялось в каждой новой особи, в каждом поколении.

Глава IX

ДЕНЬ УТРАТЫ ХВОСТА

Как видите, стоит поковыряться в происхождении основ поведения человека, чтобы ГУЛАГ и, теракты и воскресения богов перестали быть загадкой. От внуков стайных падальщиков плейстоцена странно было бы ожидать чего-либо иного.

Конечно, человеку хочется забыть о своем подлинном прошлом.

Вот для этого-то и существуют культура и история. Но если культура иногда безобразничает и даже «рвет покровы», то история никогда этого не делает.

История — идеально дрессированная дисциплина. Она гарантирует забвение того, что помнить и не следует. Для чего, собственно, и была создана.

Но!

Знание мозга обеспечивает трезвость. А трезвость позволяет даже из такой фальшивки, как летопись человечества, сделать дельную вытяжку.

Кто кого победил при Гавгамелах, Грюнвальде или Сталинграде — не имеет никакого значения. Даже если в реальности этих битв не было, то были другие, похожие.

Ведь вся история homo феноменально однообразна.

Строго говоря, ничего, кроме убиваний и совокуплений, в ней не происходит. Как будто бы вечный цирк ужасов, переодеваясь, странствует сквозь века. И никогда не сменяет репертуар.

Впрочем, подробности массовых убиваний не существенны. Как и их названия. Да и точные даты тоже.

Эпохи только меняют человеку костюмчики и перестраивают декорации.

Важно другое.

Именно военные события, раскиданные по разным столетиям, наглядно демонстрируют неизменность базовых рефлексов человека со времен плейстоцена.

А также бессилие прогресса.

Как выясняется, прогресс не вносит поправки ни в эмоции, ни в поведение.

Существуют ли не искаженные культурой образы раннего человека?

Да, они есть. Это первые «уголовные кодексы»: Хаммурапи, Уракагину, Ур-Намму, Эшнунны и пр.

Все эти сборники древнейших законов надо правильно читать, не отвлекаясь на всякие там «отрезания грудей» и другие пикантности раннего правосудия.

Кодексы Междуречья следует воспринимать лишь как реестры поступков, на которые способен человек того времени. Именно этот список пороков и есть реальный портрет человека.

Следует помнить, что единственной книгой, которая рассказывает о человеке все — является уголовный кодекс. Со временем, конечно, Кодексы стали существенно толще. Ничего удивительного. Ведь преступления тоже эволюционируют.

Да, сегодня пещерная злоба принарядилась. Она раскрасилась всякими «верами», «родинами» и разжилась техническими штучками. Она зажгла «вечные огни». Но никаких ее принципиальных изменений не произошло.

Официальное открытие балагана человеческой истории произошло 5200 лет назад.

Дети пожирателей дейнотерия завернулись в шумерские хламиды, покрасили бороды и начали все усложнять.

Ничего другого, кроме опыта плейстоценовой войны «всех против всех» — у них не было.

И никакой иной опорной точки поведения — тоже. Единственное, что они могли усложнить и развить — это те повадки и свойства, которые человек приобрел в эпоху своего формирования.

Напомню, что два миллиона лет homo прилежно учился и даже стал отличником.

Правда, директором его школы жизни был пещерный медведь. А педагогами — голод, похоть и страх.

Все, чему учили эти три магистра — вызубрилось и стало основой поведения.

С тех пор у этого существа не появилось ни одного нового свойства. И не аннулировалось ни одного старого. Он навсегда обречен таскать в себе падальщика и каннибала. И это не уйдет никогда.

За последние 6000 лет качественных изменений ЦНС не произошло. Да и откуда, собственно говоря, им было взяться?

Физиология мозга давным-давно завершила свое формирование.

Да, кое-что должны были подправить религия и культура.

Это влиятельные, но все же абсолютно декоративные явления. Конкурировать с агрессией или эрекцией они иногда могут, но внести коренные изменения в свойства человека им, разумеется, не под силу.

Как мы знаем, любовь к ближнему еще никогда не мешала построить для него концлагерь.

Будем откровенны: ничего уникального из homo не получилось. Строго говоря, труд эволюции следует признать напрасным.

Ей явно не стоило тратить силы на метаморфозы «австралопитеков» в «эргастеров». Да и на все последующие махинации тоже.