Александр Неустроев – Фото на память (страница 8)

—Латыш, за молодым. Живым или мёртвым, не важно. Главное – чтобы не ушёл. Алан, со мной. Проследим за вторым. След каждый из них уже оставил.

Они сели на лошадей. Йозеф выбрал направление, куда ушёл раненый. Они ехали не спеша, держа дистанцию. Йозефу не нужна была добыча. Ему нужен был процесс. Наблюдение за тем, как надежда медленно умирает в человеке, оставленном один на один с болью, страхом и неизбежностью.

Он думал о Саре. О том, как будет смотреть в её глаза сегодня вечером. О том, как будет рассказывать ей эту историю. Он чувствовал себя богом, раздающим шансы, которые на самом деле были лишь другой формой проклятия.

Лес поглощал их. Где-то впереди, спотыкаясь о корни и рыдая от бессилия, брел его новый подопытный кролик. А где-то там, в деревне, в тёмном сарае, ждала его главная награда.

Легкая дымка вечера начинала стелиться над лесом, окрашивая сосны в сизые, печальные тона. Запах хвои окончательно перебил сладковато-медный дух крови, оставшийся позади, на поляне. Йозеф Вайнер и Алан Чувиш двигались шагом, выслеживая свою дичь по алым, уже потемневшим пятнам на мху и примятой траве. Раненый красноармеец – тот самый коренастый, с перебинтованной ногой – оставлял немудрёный след: кровавый мазок, обломанная ветка, углубление от палки, на которую он опирался. Он упорно, с тупой отчаянностью зверя, уползал от своей судьбы, не понимая, что она уже дышала ему в затылок.

Йозеф ехал, наслаждаясь тишиной и предвкушением. Это был финальный акт небольшой, но изящной постановки. Он заметил Алана, который то и дело бросал взгляды на след, а потом отводил глаза. В его каменном, обычно бесстрастном лице что-то едва заметно дрогнуло. Йозефу стало любопытно.

– Что, Алан? Жалеешь волка, загнанного в капкан? – спросил он беззлобно, как бы констатируя факт.

Татарин молчал пару секунд, прежде чем ответить:

—Он солдат. Сражался. Не предал своих. Это… достойно.

Йозеф чуть не фыркнул. «Достойно». Какое трогательное, животное понимание чести. Унтерменш оценивал поступки другого унтерменша.

– Достойно умереть? – уточнил он. – Ну что ж. Поможем ему обрести это достоинство.

Впереди, за кустом черëмухи, послышался сдавленный стон. Они спешились, бесшумно подошли. Красноармеец лежал на боку, прижавшись спиной к старому, дуплистому пню. Его лицо было землистым, глаза запали и смотрели куда-то внутрь себя, в пустоту, куда уже не доходила боль. Перебинтованная нога была страшного, сине-багрового цвета и неестественно вывернута. Он был почти в забытьи, но инстинкт заставил его вздрогнуть, когда тени двух людей упали на него.

Йозеф наблюдал за этим несколько секунд. Потом кивнул Алану.

—Заканчивай. Иди и застрели его.

Алан взял карабин, но не сразу поднял его. Он подошёл ближе и, глядя прямо в помутневшие глаза красноармейца, сказал на ломаном, но понятном русском:

—Встань. Умри на ногах. Как солдат.

В его голосе не было ни жалости, ни злобы. Была лишь странная, почти ритуальная строгость. Он, солдат из покорённого народа, служивший тем, кого, возможно, ненавидел, в этот миг пытался вернуть какую-то тень порядка в хаос жестокости. Дать не своему врагу последнюю, пусть и жалкую, возможность сохранить лицо.

Красноармеец, казалось, не понял слов, но понял интонацию. Сверхъестественным усилием воли, хрипя и скрежеща зубами, он упёрся руками в землю и начал подниматься. Это было невероятно, мучительно. Он поднялся на одну, здоровую ногу, держась за ствол дерева, его тело тряслось от напряжения. Он выпрямил спину и посмотрел на Алана. В его взгляде не было благодарности. Было лишь пустое, ледяное принятие.

Йозеф смотрел на эту сцену, и внутри него вскипела ярость, острая и сладкая. Это был вызов. Вызов его власти, его пониманию мира. Алан, этот молчаливый татар, осмелился внести в чистый акт уничтожения низшей расы какой-то свой, жалкий кодекс. Он пытался сделать из скота – человека. Это было невыносимо.

– Как трогательно. – прошипел Йозеф, и его голос прозвучал как удар бича. – Вы устраиваете дуэль? Или похороны со всеми почестями?

Алан обернулся к нему, и в его глазах Йозеф на мгновение увидел не древнюю ненависть от «восточных варваров», не покорность его приказу. Но это было лишь мгновение.

– Он стоит. – просто сказал Алан.

– И прекрасно, – улыбнулся Йозеф. И быстрым, отточенным движением выхватил свой «вальтер» Р38.

Раздались два резких, почти слившихся в один хлопка. Пули вошли красноармейцу в спину, чуть левее лопатки. Он не крикнул. Лишь ахнул, будто от неожиданного толчка, и медленно, как подкошенное дерево, рухнул лицом в мох. Его тело дёрнулось раз, другой и затихло.

Йозеф медленно, с наслаждением убрал пистолет в кобуру. Он подошёл к Алану, который всё ещё стоял, сжимая в руках карабин, и смотрел на тело.

– Видишь, Алан? – заговорил Йозеф, и в его голосе звенела ледяная насмешка. – Ты хотел дать ему достоинство. А я показал ему его истинное место. Он – скот. Его можно забить в любой момент, с любого ракурса. Не в честном бою, а как паразита. Твоя сентиментальность смешна. Она – слабость. И слабость опасная. Здесь, на Востоке, любая слабость смертельна. Запомни это.

Алан молчал. Он лишь опустил голову, смотря на свои сапоги. Но его скулы напряглись, а пальцы так сильно сжали ложу карабина, что костяшки побелели. Это молчание было красноречивее любых слов. Оно было наполнено сдержанной яростью, которую Йозеф почувствовал кожей и которая доставила ему очередную порцию удовольствия. Сломить волю сильного – всегда приятнее, чем мучить слабого.

– Идём, – бросил Йозеф, разворачиваясь к лошадям. – Здесь больше нечего делать.

Возвращение в поместье было стремительным. Сумерки окончательно победили день, натянув над Корюковском тяжёлое, свинцовое одеяло. В окнах домов, где жили офицеры, уже мигал жёлтый, уютный свет керосиновых ламп – жалкие островки иллюзорного покоя в море тьмы.

Йозеф, не задерживаясь, направился к дому Константина Харля. Войдя в прихожую, он сбросил с себя запах леса, пороха и смерти, как сбрасывают мокрый плащ. В кабинете пахло дорогим табаком, кожей и властью. Константин Харль сидел за массивным столом, изучая какие-то карты. Он был без кителя, в расстёгнутой рубашке. Его лицо, обычно выражавшее циничную веселость, сейчас было усталым и сосредоточенным.

– Ну? – не глядя на сына, бросил он.

– Задание выполнено, штандартенфюрер, – отрапортовал Йозеф, встав по стойке «смирно». Затем сделав нацистский салют и сказав «Хайль Гитлер». – Семь красноармейцев ликвидированы. Никакой информации о партизанах получить не удалось. Они предпочли смерть.

Харль наконец поднял на него взгляд. В его глазах не было ни одобрения, ни порицания. Был лишь холодный, деловой интерес.

—Как ликвидированы?

– Пятеро – после процедуры допроса. – Йозеф позволил себе тонкую, почти невидимую улыбку. – Двое получили шанс. Один не смог им воспользоваться. Второго настигли собаки. Всё чисто.

Константин кивнул, удовлетворённо хмыкнув.

—Хорошо. По крайней мере, повеселились. Этот сброд в лесу должен понять, что брать в плен наших солдат – себе дороже.

Он отложил карту в сторону.

—Вечером я еду с группенфюрером. Будем решать судьбу семей, чьи мужья и сыновья ушли к партизанам. Дело неприятное, но необходимое. Нагоняй из Берлина за «мягкотелость» получать не хочется. Ты и твой татарин на сегодня свободны. Можешь заняться… своими делами.

В последней фразе прозвучал знакомый, товарищески-циничный подтекст. Константин знал о его «увлечениях». И одобрял их, видя в них полезную для рейха черту – беспощадность.

– Ясно, штандартенфюрер. Благодарю, – кивнул Йозеф и, отдав нацистский салют, вышел.

Свобода. У него было несколько часов до возвращения отца. Несколько часов абсолютной власти в его личном царстве. Мысль об этом заставила кровь бежать быстрее.

Он не пошёл сразу в сарай. Вместо этого он вновь вскочил на Агата и медленно поехал по вечерней деревне. Ему хотелось проехаться, остыть, насладиться контрастом между своим положением и жизнью тех, кто его окружал. Это был его личный ритуал, подтверждение его избранности.

Корюковск вечером был картиной, написанной самой безысходностью. Улицы были пусты, но не тихи. Из уцелевших домов доносился приглушённый плач детей, сдавленный кашель, шёпот. Запах гари смешивался с запахом голода – кислым, тошнотворным духом пустых щей и гнилой картошки. Окна были завешаны тряпьём, но сквозь щели пробивались жалкие огоньки самодельных светильников – жирники, кусочки свечки.

Йозеф проезжал мимо колодца. Очередь за водой ещё не разошлась. Женщины с пустыми, впалыми глазами стояли, прижимая к груди вёдра и бидоны. Они боялись пошевелиться, боялись заговорить. Их страх был осязаем, как туман. Он висел в воздухе, густой и липкий. Они боялись не только солдат, но и друг друга, и полицаев из своих же, и даже собственной тени. Каждый день мог принести потерю: дома, скудных запасов, мужа, сына, собственного тела.

Мальчишка лет десяти, грязный и оборванный, сидя на завалинке, беззвучно плакал, вытирая лицо рукавом. Рядом стояла девчонка постарше, его сестра, и гладила его по голове, глядя в пустоту. В её взгляде не было детства. Была лишь древняя, усталая скорбь, непосильная для таких лет.

Йозеф смотрел на них с холодным, аналитическим интересом. Это было именно то состояние, которое требовалось: полная сломленность воли, инстинктивное подчинение, жизнь, сведённая к базовым функциям – выжить сегодня, чтобы, возможно, не умереть завтра. Они были идеальными рабами. Скотом. Его теория подтверждалась практикой. Славянская душа, лишённая хребта жидовской—большевистской пропаганды, легко гнулась и ломалась под грубым нажимом силы.