Александр Неустроев – Фото на память (страница 5)

– Штандартенфюрер Константин Харль пришёл доложить, что был найден бывший красноармеец, который сбежал с Смоленского котла. Что прикажете с ним делать?

– Как и со всеми, отвести и расстрелять.

Полицай уже собирался уйти, но его остановил Алан.

– Могу ли я пойти и исполнить казнь жида-большевика? – спросил Алан Константина.

– Естественно, но как его зовут? – спросил Константин полицаи.

– Павел Пожарский. – ответил полицай.

– Значит Пожарский. – сказал на русском Константин Харль и начав говорить с Аланом, но уже на немецком. – этот человек, один из тех кто смог оставить свои богатства в Минске и спрятать его там. Приведите его ко мне.

Дверь распахнулась, и в комнату втолкнули человека. Он не упал, лишь тяжело переступил порог, выпрямив спину. Рваная гимнастёрка висела на нём мешком, лицо было избито, но взгляд, уставший и полный ненависти, медленно скользнул по лицам собравшихся офицеров, будто запоминая каждого.

Константин Харль отхлебнул вина, с наслаждением растягивая процесс, и лишь потом медленно поднял на пленного взгляд.

–Павел Пожарский… – произнес он на ломаном, но понятном русском. – Бывший красноармеец. Комиссар. Беглец. Храбрец. Или дурак. Скажи мне, почему мы должны тратить на тебя время, когда вокруг столько работы?

Павел молчал, с ненавистью глядя на офицера.

– Я задаю вопрос, русский, – голос Харля стал тише и опаснее. – Ты знаешь, что происходит с теми, кто не отвечает на мои вопросы? Их отправляют туда, откуда не возвращаются. Но тебе я даю шанс. Говорят, ты кое-что спрятал. Не деньги, не украшения… что-то более ценное. Для тебя. Где твой тайник в Минске?

Пожарский плюнул окровавленной слюной на чистый пол. Йозеф Вайнер, сидевший рядом, с усмешкой наблюдал за этим.

– Нехорошо, – покачал головой Харль. – Очень некультурно. Йозеф, просвети нашего гостя.

Вайнер встал, его движения были плавными и точными. Он подошел к Павлу и, не меняя выражения лица, нанес ему короткий, но сильный удар кулаком в солнечное сплетение. Пожарский с стоном сложился пополам, едва не падая.

– Теперь твой язык развязался? – спросил Харль, как будто спрашивал о погоде. – Что ты спрятал? Документы? Карты? Радиопередатчик?

– Иди… к черту, – выдохнул Павел, с трудом выпрямляясь.

Вайнер вздохнул. И, схватив Павла за волосы, резко дернул его голову назад. Второй рукой он достал из ножен на поясе армейский штык и приставил острие к горлу пленного.

–Он испортит пол, штандартенфюрер, – совершенно спокойно заметил Йозеф. – Разрешите продолжить на улице? Или в сарае?

–Не стоит. Мне не хочется отрываться от стола. Павел, посмотри на этих людей. – Он обвел рукой сидящих за столом. – Все они – мастера своего дела. Они могут сделать так, что твоя смерть покажется тебе милостью по сравнению с тем, что будет до нее. Скажи, что спрятал, и я прикажу расстрелять тебя быстро и чисто. Солдат – солдату.

В глазах Павла мелькнула тень сомнения. Боль и страх делали свое дело.

–Икону… – прошептал он. – Старинную… семейную… Зарыл в саду, на улице Островского… Возле самого забора.

– Двенадцать… – выдавил Павел, понимая всю бессмысленность своего признания.

Харль не засмеялся. Он откинулся на спинку стула, и на его лице появилось выражение неподдельного, почти философского изумления.

– Икону? – переспросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная насмешка. – Ты, солдат, прошедший ад окружения, рисковал жизнью, скрывался… ради куска дерева? Как трогательно. Как у вас это по-русски бесполезно. Номер дома?

Он кивнув посмотрел на Алана Чуваша .

–Ну что ж. Обещание надо исполнять. Алан, отведи его и приведи приказ в исполнение. Быстро. Как солдата.

Алан молча встал, взял Павла под локоть и повел к выходу. Пленный, пошатываясь, брел, не глядя по сторонам. Казалось, в нем не осталось ни сил, ни эмоций.

Когда дверь за ними закрылась, в комнате снова воцарилась тишина. Вильгельм Рейнхард, до этого молча наблюдавший за сценой, налил себе молока. Его лицо было каменным.

Для него это был старый, извращённый ритуал. Ещё в Польше, в тридцать девятом, он попробовал парное молоко в первой сожжённой им деревне. Поразительный контраст: напиток, символизирующий жизнь, невинность, материнство – и пепелище вокруг. С тех пор он пил его накануне больших «акций». Это была его шутка, насмешка над всем миром, над самой природой. Он чувствовал себя богом, попивающим нектар на развалинах созданного им же ада.

Рейнхард медленно повернул голову и взглянул в окно, за которым уже сгущались сумерки.

– Да. – тихо произнес группенфюрер. – Выпью.

Он отодвинул от себя почти полный стакан молока – белого, чистого, нетронутого. Ритуал был окончен. Он больше не нуждался в лицемерной «чистоте» судьи. Завтра он будет не судьёй, а действующим лицом, актёром и режиссёром в одном лице. И для этого нужно иное, древнее, дионисийское опьянение.

– Завтра… мы повеселимся всерьез. – сказал Вильгельм Рейнхард.

– Жалко. – нарушил тишину Йозеф Вайнер, убирая штык. – Надеялся, он продержится дольше. Можно было бы… развлечься.

Через несколько минут снаружи прозвучал одинокий, четкий выстрел. Звук был сухим и окончательным. Никто за столом даже не вздрогнул.

Алан Чуваш вернулся, так же молча сел на свое место и продолжил есть, как будто только что вышел проветриться.

– Дело сделано, – констатировал Константин Харль. – Теперь, Вильгельм, может, все-таки выпьешь? За успешное начало операции? Завтра предстоит большой день.

Рейнхард медленно повернул голову и взглянул в окно, за которым уже сгущались сумерки. Где-то там, в темноте, лежало тело Павла Пожарского, убитого из-за иконы, которую он так и не смог спасти.

– Да, – тихо произнес группенфюрер. – Выпью. Завтра… мы повеселимся всерьез.

Вторая глава.

Рассвет над Корюковском был не розовым и не золотым. Он был цвета пепла. Серая, тяжелая мгла стелилась над пепелищами, смешиваясь с дымом от ещё тлевших бревен. Воздух густо пах гарью, смертью и влажной землей. Для Йозефа Вайнера этот запах был ароматом власти. Ароматом утра, когда мир окончательно склонился перед его волей.

Он стоял у коновязи, втирая в ладони дорожную пыль, смешанную с конской смазкой. Его верный вороной жеребец, Агат, беспокойно переступал копытами, чуя нервозность, исходившую от хозяина. Рядом уже сидели в седлах двое: Алан Чувиш, чье каменное лицо не выражало ровным счетом ничего, и молодой унтершарфюрер-латыш, чье имя Йозеф даже не потрудился запомнить. Мальчишка, пахнущий потом и страхом.

Дверь в дом Харля скрипнула. Вышел не Константин, а его тень – щуплый фельдфебель с крысиными глазками.

—Герр унтершарфюрер, – просипел он, – штандартенфюрер приказал передать: товар на складе. Семь штук. Живые, но потрёпаные. Ждут вашего осмотра.

Йозеф кивнул, не удостоив фельдфебеля взглядом. «Товар». Он любил этот термин. Он обезличивал, превращал живых людей с их страхами и надеждами в объекты, в проблему логистики. Унижение начиналось с языка.

– Осмотр? – мысленно усмехнулся Йозеф. – Нет. Я приеду на представление.

Он ловко вскинул ногу в стремя и осел в седле. Кожа затрещала, принимая его вес. Небольшой взмах рукой – и тройка всадников рысью выдвинулась из поместья, оставляя за собой облака едкой пыли.

Они ехали по главной, вернее, по тому, что от неё осталось. Улица была похожа на вскрытую могилу. По обеим сторонам, под дулами винтовок, копошились «местные» – существа, сведенные до уровня рабочего скота. Глаза опущены, спины согнуты. Они разбирали завалы, таскали на носилках почерневшие от гари бревна. Один старик, не рассчитав сил, упал на колени, роняя ношу. Солдат СС, то ли немец, то ли латыш, с размаху ударил его прикладом по спине. Сухой, деревянный стук. Старик замер, не в силах издать звук.

Йозеф наблюдал за этим с прохладным интересом, как натуралист наблюдает за поведением муравьев. Его взгляд скользил по лицам, выискивая хоть искру сопротивления. Но находил лишь пустоту и животный страх. Это было… скучно. Рутина.

Внезапно его внимание привлекла оживленная возня у одного из полуразрушенных домов. Неподалеку от колодца двое эсэсовцев волокли за волосы крупного, могучего мужика в разорванной рубахе. Лицо его было залито кровью, но он отчаянно упирался, рыча что-то по-белорусски. Рядом, прижимая к ногам крошечную девочку, стояла худая, как щепка, женщина. Её лицо было искажено беззвучным криком.

– Швайн! – кричал один из солдат. – Укрывал еврейский мусор! На чердаке!

Йозеф пришпорил Агата и подъехал ближе. Сцена обрела детали. Мужик, судя по всему, местный кузнец. Силач. Женщина – его жена. А на крыльце, прижав к груди какую-то тряпичную куклу, стояла девочка. Лет пятнадцати. Глаза, неправдоподобно огромные на исхудавшем лице, смотрели на происходящее с таким ужасом, что в них, казалось, не осталось места для чего-либо иного.

И тут Йозеф её разглядел.

Она не была красивой в общепринятом смысле. Изможденная, грязная. Но в её чертах, в изящном изгибе шеи, в тонких запястьях, была какая-то породистость, доставшаяся, должно быть, от далеких образованных предков. Пятнадцатилетняя еврейка. Низшая раса. Отброс, подлежащий уничтожению.

Но что-то щелкнуло внутри Йозефа. Не просто животное влечение, не привычное желание причинить боль. Это было сложнее, глубже. Острая, пронзительная жалость? Нет, не жалость. Скорее… чувство собственника. Увидев редкую, изумительную бабочку, которую хочется не выпустить, приколоть к бархату и любоваться ею, пока она не истлеет.