Александр Немировский – «Римская история» Веллея Патеркула (страница 30)

Но даже без учета этих обстоятельств расхождение во взглядах на Тиберия Тацита и Веллея не означает, что последний лгал или ошибался, ибо давно уже появились сомнения в справедливости оценки Тиберия Тацитом[539]. В XX в. мнение о необъективности подхода великого историка к Тиберию стало едва ли не преобладающим[540], хотя продолжают высказываться и противоположные точки зрения[541].

У нас в последнее время к этому вопросу обратился А.Б. Егоров, выступивший с критикой попыток «реабилитации» Тиберия в западной историографии[542]. Следует прежде всего заметить, что объективная оценка отношения Тацита к Тиберию, не имеющая ничего общего с «реабилитацией» этого римского императора, присутствует не только в западной, но и в советской историографии: водораздел между советским и буржуазным антиковедением проходит не по этому вопросу. Так, по мнению наиболее авторитетного советского исследователя Тацита Г.С. Кнабе, оценка Тацитом Тиберия была тенденциозной, а сведения о политических процессах, какие могут быть извлечены из «Анналов», разрушают картину «массового террора», которую с присущим ему литературным талантом живописует Тацит. По подсчетам Г.С. Кнабе, даже при активном сопротивлении сенатской верхушки политике императора к судебной ответственности было привлечено всего 124 человека, а казнено не более 20; при этом суровые репрессии обрушились на людей, стремившихся устранить Тиберия насильственным путем[543]. Таким образом, масштабы преследований в годы правления Тиберия несопоставимы с массовыми казнями и гонениями эпохи Суллы и второго триумвирата, когда жертвами репрессий стали сотни людей, подчас даже не занимавшихся политической деятельностью. Поэтому современники Тиберия, особенно имевшие возможность наблюдать его вблизи как военачальника и администратора, не воспринимали его как мрачное чудовище, и неумеренные похвалы иногда были искренними.

Для А.Б. Егорова уверенность в непогрешимости Тацита служит основанием для негативной оценки Веллея Патеркула: «Восемь глав Веллея, посвященных времени после смерти Августа, состоят из общих фраз и бесконечных восхвалений принцепса и его окружения. Сам Тиберий у Веллея Патеркула совершенно безлик, очевидно, это не реальное лицо, а образ идеального правителя, во многом собравший в себе качества идеального государственного деятеля Республики»[544].

Было бы ошибочным отрицать панегирический характер оценки Веллеем Тиберия[545]. Но при этом неточно, что Тиберий у Веллея безлик и что он вобрал черты идеального государственного деятеля Республики. Особенностью творческой манеры Веллея является создание портретов политических деятелей, которые не повторяют друг друга. Тиберий ближе всего не к республиканским деятелям, а к Августу, хотя их образы не совпадают. Несмотря на краткость описания деятельности Тиберия, Веллей не опускает примеров недовольства его политикой. Он сообщает о заговорах Друза Либона и Силия Пизона, разумеется, их осуждая (II, 130, 3). В изображении Веллея Тиберий далеко не баловень судьбы. Перечисляя потери им близких людей, Веллей восклицает: «Какими горестями, Марк Виниций, терзало его это трехлетие! Какое скрытое и тем более жестокое пламя сжигало его грудь — он вынужден был страдать, возмущаться, краснеть из-за невестки и внука» (II, 130, 4).

Особого рассмотрения заслуживает вопрос об отношении Веллея к Сеяну. Можно ли видеть вслед за Р. Саймом[546] в Веллее ярого приверженца Сеяна? Биография Сеяна (II, 127, 2) начинается с оценки его родственных связей. Это создает впечатление, что выбор Тиберием Сеяна, «как помощника во всем» во многом объясняется поддержкой последнего целым кланом Сеянов: отцом — «принцепсом всаднического сословия», дядей, родными и двоюродными братьями, занимавшими выдающееся положение в государстве. Сказав, действительно, несколько общих слов о качествах Сеяна — верности, трудолюбии, физической силе, Веллей переходит к его особенности сохранять под внешним спокойствием бдительность. Сравнивая веллееву оценку Сеяна с его же характеристиками Элия Ламии (II, 116, 3) или Лициния Нервы (II, 116, 4), мы можем понять, что особой симпатии к Сеяну Веллей не питал, хотя могущественный временщик и привлекал его как выходец из «новых людей». Вудмен обратил внимание на то, что Веллей скорее преуменьшает, чем преувеличивает заслуги Сеяна[547]. Не сообщается об участии Сеяна в подавлении восстания в Иллирии, о чем говорят Тацит (Ann., I, 24, 1—2) и Дион Кассий (LVIII, 9, 16). Умалчивается о причастности Сеяна к восстановлению сгоревшего театра Помпея. Эта заслуга приписывается одному Тиберию (II, 130, 1).

Несмотря на биографический характер и панегирический тон изложения в последних восьми главах, Веллею удалось изложить главные факты внутренней и внешней политики первой половины принципата Тиберия, причем их оценка мало чем отличается от оценок враждебного Тиберию Тацита. Веллей пишет: «На Форум было возвращено доверие, с Форума изгнан мятеж (seditio), с Марсова поля — домогательства, из курии — раздоры» (II, 126, 2). О том же Тацит сказал следующим образом: «Тогда впервые с Марсова поля выборы были перенесены в сенат, ибо, хотя до этого времени все важнейшее принадлежало решению принцепса, кое-что совершалось и по настоянию триб» (Ann., I, 15, 1). Более пространное сообщение Тацита оказывается неточным, поскольку трибы собирались в другом месте, на Форуме, — за годы бездействия трибутных комиций об этом успели позабыть. Что касается оценок самого факта Веллеем и Тацитом, то они практически однозначны. Тацит также положительно оценивает этот акт: «И народ, если не считать легкого ропота, не жаловался на то, что у него отняли законные права, да и сенаторы, избавленные от щедрых раздач и унизительных домогательств, охотно приняли это новшество» (Ann., I, 15, 2 — перев. А.С. Бобовича). При этом Веллей добавляет драгоценную подробность: реформа комиций была «собственноручно составлена» Августом, а ее проведение было первым из дел нового принцепса Тиберия (II, 124, 3). Передача прерогатив комиций сенату не рассматривалась ни современными, ни последующими историками как антидемократическое мероприятие: выборы давно уже превратились в чисто символический акт.

Имеются и иные совпадения в оценках Веллея и Тацита, «великодушие принцепса, — пишет Веллей, — защитило от убытков не только отдельных граждан, но и города: восставлены города Азии» (II, 126, 4). Тацит говорит о «благородной щедрости Тиберия к разрушенным городам Азии» (Ann., II, 48). «Провинции защищены от беззаконий должностных лиц», — сообщает Веллей. Многочисленные иллюстрации к этому сообщению можно отыскать у Тацита, Светония и Диона Кассия.

Веллей говорит о финансовой помощи Тиберия обедневшим сенаторам с целью восполнения их ценза, необходимого для сохранения в списке сената, подчеркивая при этом, что сенат должен был санкционировать эту помощь (II, 129, 3). О том же на примере Проперция Целера сообщает Тацит в «Анналах» (I, 75, 3—4). Таким образом, несмотря на краткость и панегирический тон, Веллей не только не опустил ничего существенного во внутренней политике Тиберия до 31 г., но и осветил ее объективно.

Характеристика Веллеем внешней политики Тиберия в целом совпадает с ее оценкой Тацитом. Согласно Тациту, Тиберий стремился удержать приобретенное, смягчать своими рекомендациями внешнюю политику Рима, воздерживаться от применения оружия (Ann., VI, 32, 1). Равным образом и Веллей рисует Тиберия как правителя, мудро сдерживающего внешних врагов, не вступая с ними в открытый военный конфликт, и постоянно подчеркивает мудрость его рекомендаций, обеспечивавших сохранение мощи Римской империи и безопасность ее границ. Удивительно, что и Веллей, и Тацит иллюстрируют внешнюю политику Тиберия двумя одинаковыми примерами — отношениями с Марободом и с Раскуполом, нарушившим равновесие сил во Фракии (II, 129 — Tac. Ann., VI, 32). Это дает основание предположить, что Тацит был знаком с сочинением Веллея и оно, несмотря на отрицательное отношение историка к возвеличению Тиберия, дало ему некоторые факты, которые он интерпретировал по-своему. Приведя пример с Марободом, Тацит осуждает Тиберия, в то время как Веллей использует этот пример для защиты позиции императора.

Литературные экскурсы

«Римская история» Веллея — единственный из дошедших до нас исторических трудов, содержащий очерки литературы как греческой, так и латинской. Первый из очерков, посвященный Гомеру (I, 5), затрагивает спорные вопросы античного гомероведения.

Веллей уверен, что Гомер не имел образцов для подражания и что именно он впервые создал жанр героического эпоса (I, 5, 2). Этот взгляд противоречит мнению ряда античных знатоков литературы, называвших предшественников Гомера по именам, равно как и современному взгляду на возникновение эпоса. Веллей полагает, что ошибаются те, кто относит жизнь Гомера ко времени, близкому к Троянской войне. Он считает, что акме Гомера отстоит от его времени на 950 лет, т.е. приходится на 920-е гг. до н.э. (I, 5, 3). Здесь он спорит, не называя имен, с Филостратом, Кратесом из Малла и Эратосфеном, считавшими, соответственно, что Гомер жил через 24, 60 и 100 лет после Троянской войны. Датировка Веллея согласуется с датами грамматика Аполлодора из Александрии, относившего, согласно А. Геллию (A. Gell., XVII, 21, 3), акме Гомера к 914—913 гг. до н.э. Веллей отвергает как несогласующуюся со здравым смыслом гипотезу о рождении Гомера слепым (II, 5, 3). До него легенду о слепоте Гомера оспаривал Цицерон (Tusc., V, 114). Легенда о слепоте Гомера имеет исток в фантастической этимологии александрийских грамматиков, толковавших имя Ομηρος от ο μη ορων («тот, кто слеп»).