Александр Немировский – «Римская история» Веллея Патеркула (страница 29)
В поле зрения историка все, что, с его точки зрения как профессионального военного, может объяснить возникновение войн и их ход: стратегические замыслы римских и вражеских военачальников, их опытность и человеческие качества, численность римских и вражеских войск, уровень их военной подготовки, особенности местности, затрудняющие или облегчающие военные действия, расположение стационарных римских лагерей. Перед нами не дилетантское освещение военных операций, свойственное большинству античных историков (кроме Фукидида и Полибия — у греков и Цезаря — у римлян), а их профессиональное описание, которое, несмотря на краткость, дает о войнах времени Августа больше сведений, чем все рассказы Светония и Диона Кассия. К тому же это свидетельство очевидца, сохраняющее ощущение масштаба военных действий, подробности военных операций, значительных и второстепенных, дающие возможность понять, как действовали римские полководцы в различных обстоятельствах, в том числе и критических.
Особенно детально Веллей описывает военные действия в Германии, в которых он участвовал в качестве начальника конного отряда армии Тиберия. Историк с гордостью называет себя воином Тиберия Цезаря (II, 104, 3). Он говорит о преданной любви легионеров к Тиберию, почти обожествлении его (II, 104, 4). Если описание радости народа при возвращении Тиберия с острова Родоса (II, 103, 5) кажется обычной риторикой, то изображение поведения воинов и испытываемых ими чувств к главнокомандующему в полной мере отвечает тому, что нам известно о превращении ополчения в профессиональное войско. Легионеры давно уже перестали чувствовать себя римскими гражданами, выполняющими свой воинский долг. Они служили не сенату и римскому народу, а полководцу, в руках которого были их жизнь и смерть, возвышение по служебной лестнице, благосостояние.
Знаки внимания Тиберия к подчиненным, которые Веллей описывает с таким умилением (II, 14, 1—2), — это проявление тех же изменений, но на этот раз в положении военачальника. Римский полководец эпохи Республики не нуждался в каких-либо мерах, которые обеспечивали бы ему личную преданность воинов. Он был выборным лицом, и его дальнейшая карьера зависела не от тех, кем он командовал, а от популярности в комициях и поддержки сената. Такие примеры, как попытка воинов помешать проведению триумфа нелюбимого полководца, в республиканскую эпоху единичны, императорскую эпоху, а также и в конце Республики, полководец мог рассчитывать на положение, ставящее его над сенатом, над народом и над законом. Поэтому возникает известная зависимость полководца от армии, которая, как это неоднократно выявлялось, была единственной реальной силой, могущей обеспечить приход к власти. Полководец, как это и делал Тиберий (II, 14, 3), мог идти на послабление дисциплины, на нарушение субординации, ибо отныне он считался не с существующей традицией, а с собственными целями.
Сам Веллей подчеркивает различие поведения двух полководцев в одинаковой ситуации — при мятеже воинов. Германик действовал с мягкостью, даже кое-что, «не роняя своего достоинства, обещал», «многое простил», в то время как Друз «проявил прежнюю военную суровость» и беспощадно расправился с мятежниками (II, 125, 3—4). Мягкость Германика по отношению к мятежным воинам, хотя он и отклонил их призыв возглавить легионы для захвата власти (на последнее обстоятельство Веллей лишь намекает — II, 125, 3), очевидно, была одной из причин его последующей почетной опалы.
Веллей писал историю войн времени Августа уже после него и после насильственной смерти Германика, имя которого объединило всех недовольных правлением Тиберия. Поэтому, не отрицая заслуг Германика и называя его «заслуженным полководцем», историк говорит о нем с известной сдержанностью, видимо, не желая выставлять себя почитателем Германика. Нет оснований и для утверждения, что Веллей преуменьшил заслуги Друза, приписав Тиберию честь расширения границ Римской империи до Эльбы, в то время, как еще до него, в 9 г. до н.э., Эльбы достигло войско Друза[538]. Однако в данной и следующей главе (II, 106—107) Веллей не излагает историю войн с германцами, а делится впечатлениями о походе, участником которого он был. Приоритет Тиберия подчеркивается лишь в том, что он провел в Эльбу римский флот со стороны моря (II, 106, 3). О подобной операции Друза неизвестно.
Достоверность данных Веллея по истории войн времени Августа явствует также из его оценки противников римлян — паннонцев и германцев. В отличие от других римских историков, характеризовавших паннонцев как воинственных дикарей, историк сообщает, что большинство из них было грамотно и занималось изучением наук (II, 90, 5). Таким образом, паннонцы изображаются достойными противниками Рима, подготовленными к ведению войны. И эта характеристика приобретает тем большее значение, что Веллей был сам непосредственным участником Паннонской войны, которая получила оценку как «тяжелейшая из внешних войн после Пунической» (Suet. Aug., 16, 1).
Не понаслышке знал Веллей Патеркул и германцев. Историк подчеркивает, ссылаясь на собственный опыт, не только свирепость германцев, но и их изворотливость, благодаря которой им удалось обмануть бдительность римлян и нанести им жесточайшее поражение (II, 118). Совсем не «дикарём» встает из описания Веллея предводитель маркоманнов Маробод, «варвар скорее по происхождению, чем по разуму» (II, 108, 2). Все его действия, начиная от захвата царской власти и ухода вместе со всем народом в защищенную Герцинским лесом Богемию, характеризуются как целесообразные. Дается высокая оценка качествам Маробода как полководца, создавшего прекрасно подготовленное войско, и дипломата, действующего в соответствии с обстоятельствами и умело организующего сопротивление соседних народов захватническим планам римлян. Восстание паннонцев, сорвавшее подготавливаемую против Маробода широкомасштабную военную операцию, изображается как триумф его политики. Высокая оценка историком Маробода, а также Арминия, разумеется, не говорит о каком-либо сочувствии «варварам». Это стремление римского патриота предотвратить военные катастрофы, подобные той, какая постигла римлян в Тевтобургском лесу.
Находясь в свите юного наследника Августа, Веллей Патеркул посетил восточные провинции Империи и был свидетелем дипломатических переговоров Гая Цезаря с парфянским царевичем: «Мне как военному трибуну, командующему своими воинами, удалось увидеть это весьма славное и памятное зрелище» (II, 101, 2). С этим рассказом связано сообщение Веллея Патеркула о том, что в составе римского войска он побывал во Фракии, Македонии, Ахайе и Азии, увидел все восточные провинции, ведущий в Понт пролив и оба его берега (II, 101, 3). Очевидно, впечатлениями об этом периоде жизни историк намеревался поделиться в своем пространном труде.
Описание смерти Августа отличается от рассказов Тацита (Ann., I, 5) и Светония (Suet. Aug., 92) в деталях (II, 123). Если Тацит сомневается в том, что Тиберий, вызванный с дороги в Иллирик, застал Августа живым, а Светоний рисует смерть Августа на руках у Ливии, то Веллей Патеркул изображает Тиберия единственным, кто проводил умирающего императора к праотцам и принял державу из его рук. Очевидно, версия Веллея имела распространение в дворцовых кругах, и современник не мог ее отвергнуть, отдав предпочтение слухам, неблагоприятным для Тиберия или для Ливии (ее даже обвиняли в убийстве супруга).
Веллей донес до нас ощущение страха, охватившего римское общество при вести о кончине того, кто держал в своих руках власть почти пятьдесят лет (II, 124, 1). Это был страх перед возобновлением гражданских междоусобиц, перед возрождением всего того, от чего победитель в прежних гражданских войнах избавил римское общество. Никто уже не помышлял о возвращении сенату и комициям независимого положения. Римские граждане успели превратиться в подданных, и их волновало лишь то, в чьи руки они попадут. В силу своих личных качеств Тиберий вызывал антипатию у многих. Но другой кандидатуры не было. Поэтому предложение сената о передаче Тиберию всех тех полномочий, какими обладал Август, было совершенно естественным. Необычным было лишь то, что Тиберий отказывался принять власть. Светоний и Тацит, касавшиеся этого отказа в своих трудах, объясняют его лицемерием (Suet. Aug., 21; Tac. Ann., I, 11—12). Веллей же, напротив, считает отклонение Тиберием высокой чести искренним, а ее принятие — уступкой доводам государственной пользы, а не личного честолюбия (II, 124, 2). Не исключено, что Тиберий действительно колебался в принятии решения, а не разыгрывал комедию отказа, ибо по своей натуре он был человеком замкнутым, склонным к уединению. Таким образом, у нас нет оснований для того, чтобы принимать версию поздних историков, отвергая мнение человека, лично знавшего Тиберия.
Принципат Тиберия
На главах, посвященных Тиберию как принцепсу (CXXIII—CXXXI), обычно основываются все исследователи, обвиняющие историка в низкопоклонстве и сервилизме. При этом изложению первых шестнадцати лет правления Тиберия противопоставляют рассказ П. Корнелия Тацита обо всем периоде пребывания Тиберия у власти и из этого сравнения делают заключение о качествах Веллея как историка. Ошибочность такого подхода видна из того, что негативная оценка Тацитом Тиберия относится преимущественно к тому времени, которое находится вне поля зрения Веллея Патеркула. Тацит подчеркивает, что, когда Тиберий не занимал еще никакой должности или при Августе принимал участие в управлении государством на вторых ролях, жизнь его была безупречной, и он заслуженно пользовался доброй славой (Ann., VI, 51). Да и впоследствии, будучи по натуре порочным, он прикидывался добродетельным. Превращение Тиберия в чудовище Тацит датирует временем после обнаружения измены Сеяна (Ann., VI, 51). Таким образом, Тиберий-чудовище неизвестен автору дошедшего до нас исторического труда, поскольку измена и падение Сеяна относятся ко времени после его написания. С другой стороны, сопоставление оценок Тиберия обоими историками, относящихся к одному и тому же времени, не дает основания говорить о противоположности их позиций.