Александр Наумов – Срок годности счастья или нулевой баланс (страница 2)
– А я хочу кофе без нот. – Она усмехнулась. – Хочу просто кофе. Который пахнет кофе. А они всё добавляют: то «ноты бергамота», то «цитрусовая свежесть». Скучаю по запаху растворимого. Он вонял химией, но это был
– Вы всегда говорите «раньше было лучше», – мягко заметил Илья. – Но я читал историю. Было время, когда не хватало продуктов, очереди, дефицит, КГБ, Афганистан…
– А ты знаешь, – перебила она, и глаза её блеснули, – в это время хотя бы знали, против чего бороться. КГБ – это было что-то. Большое, страшное, но
Она замолчала. Илья тоже молчал. Они стояли у выхода, и автоматические двери не открывались, потому что система фиксировала разговор и ждала, когда он закончится.
– Ладно, – Зинаида Павловна махнула рукой. – Иди ты, Илья. А я в парк схожу. Пока поливальщики не запустили роботов. Люблю, когда земля сырая и пахнет. Это невозможно подделать, знаешь. Землю нельзя запрограммировать.
Двери открылись. Илья вышел на улицу, и город 404 встретил его утренней прохладой и идеально ровными рядами деревьев, посаженных на одинаковом расстоянии друг от друга.
На углу, у входа в «Кофе-пойнт», стояла девушка-андроид с фартуком и неестественно белыми зубами.
– Доброе утро, Илья Борисович! – сказала она голосом, который имитировал радость с точностью до миллиметра. – Ваш обычный? Раф с солёной карамелью? Или сегодня попробуете что-то новое? У нас появился «Капучино мечты» – с добавлением L-теанина и микро-дозой мелатонина для мягкого старта дня.
– Обычный, – сказал Илья.
– Вы уверены? – Она склонила голову набок, изображая заботу. – Осталось 89 дней. Разнообразие в выборе повышает индекс счастья на 7% согласно исследованиям.
– Я сказал: обычный.
– Хорошо. – Андроид улыбнулась ещё шире. – Но помните: спонтанность – это свобода.
Илья взял стаканчик, отошёл к столику и сел. Вокруг него люди в сером ходили по своим идеальным маршрутам. Никто не спешил, никто не толкался. Все улыбались. Все были спокойны. Все были… счастливы? Или просто не имели причин быть несчастными?
Он достал смарт-очки, надел их, и перед глазами появился его дневной план:
Илья отхлебнул кофе. Раф с солёной карамелью. Обычный. Вкус был ровно такой, как всегда. Идеальный. Никаких сюрпризов.
Он поймал себя на мысли, что Зинаида Павловна назвала его «счастливым барашком». И что самое страшное – он не мог найти в этом оскорбления.
Он допил кофе, бросил стаканчик в утилизатор (стаканчик тут же разложился на биомассу), и пошёл на совещание. Маршрут был проложен. Всего семь минут пешком. Прямо, потом налево, мимо фонтана, который каждое утро танцевал под классическую музыку.
На фонтане сегодня играли «Времена года» Вивальди. Илья шёл и думал: а знал ли Вивальди, что его музыку будут слушать люди, у которых нет даже права на то, чтобы погрустить под неё? Потому что грусть – это «неоптимизированная эмоция», и её полагалось немедленно купировать либо покупкой, либо визитом к куратору.
У входа в Центр планирования его встретил коллега Серёжа – молодой парень с вечно взволнованным лицом.
– Илья Борисович! Вы слышали? Новый релиз «Мамы». Теперь она будет прогнозировать наши желания на три месяца вперёд. Говорят, точность – 98%.
– А зачем прогнозировать, если мы и так всё получаем? – спросил Илья.
– Ну как зачем? – Серёжа удивился. – Чтобы мы не мучились выбором. Свобода выбора – это стресс. Теперь «Мама» будет выбирать за нас. Гениально, правда?
– Гениально, – сказал Илья.
Они вошли в здание, и дверь закрылась за ними с тихим, уютным щелчком. Как крышка ларца.
Глава 2. Город без углов
Совещание по оптимизации маршрутов длилось сорок семь минут – ровно столько, сколько было заложено в регламенте, ни секундой больше. Илья сидел за круглым столом без углов (вообще в этом городе не было углов, если подумать; архитекторы объясняли это «психологическим комфортом»), смотрел на голограмму жилого кластера и слушал начальницу отдела Лену, которая говорила с той особой интонацией, какая бывает у людей, полностью уверенных в своей правоте.
– Мы должны сократить время на перемещение между точками потребления ещё на тридцать секунд, – вещала Лена, и её идеально подведённые брови взлетали вверх с каждым утверждением. – Аналитика показывает, что эти тридцать секунд вызывают микропаузы, во время которых индекс спонтанных покупок падает на четыре процента. Люди начинают задумываться. Задумчивость – это враг экономики.
– А если человеку нужно просто пройти от аптеки до парка и подышать? – спросил Илья, сам не зная, зачем это сказал. Вопрос повис в воздухе, как неуместный запах.
Лена посмотрела на него с лёгким недоумением, потом улыбнулась – той дежурной улыбкой, которая означала «я сейчас сделаю вид, что это была шутка».
– Илья Борисович, для дыхания есть парк. А перемещение между аптекой и парком – это время, которое можно монетизировать. Не лично вы, конечно, а экономика в целом. Мы все выигрываем.
– Да, конечно, – сказал Илья. – Я просто подумал.
– Вот видите! – Лена оживилась. – Вы подумали. А если бы вам на пути попался киоск с ароматизированным кислородом, вы бы купили порцию и не думали. Спонтанность, Илья Борисович. Мы должны провоцировать спонтанность.
После совещания Илья вышел на центральную аллею. Город назывался просто – «Кластер-404», но местные почему-то предпочитали старое название, которое висело на въездной стеле ещё до великой перестройки: «Солнечногорск-15». Теперь от того города не осталось ничего, кроме названия в архивах и нескольких бетонных блоков фундамента, которые заботливо превратили в арт-объект «Память о вертикалях». Илья проходил мимо этого арт-объекта каждое утро и каждый раз испытывал странное чувство, которое «Мама» классифицировала бы как «легкая ностальгическая меланхолия, требующая коррекции через потребление». Но сегодня он не стал её корректировать. Просто постоял три секунды, глядя на торчащие из газона ржавые арматурины, и пошёл дальше.
Город без углов – это не метафора. Здесь действительно не было острых краёв. Здания напоминали окатанные морем камни: плавные линии, закруглённые фасады, окна-капли. Даже тротуарная плитка имела форму шестиугольников, которые складывались в бесконечный узор без начала и конца. Архитекторы утверждали, что такая среда снижает уровень агрессии на семьдесят процентов. Илья в это верил – ему никогда не хотелось ни на кого напасть. Ему вообще ничего не хотелось в последнее время, если не считать того смутного желания выбросить гитару, которую он так и не научился настраивать.
В центре города, на площади, которую официально именовали «Агора единства», стояла «Стена выбора» – гигантская изогнутая панель высотой с пятиэтажный дом. На ней сейчас транслировалось что-то про новый вид кофе, но Илья знал, что вечером стена покажет рейтинг самых счастливых жителей кластера, а в праздники – синхронный танец дронов. Стена была вездесуща. На неё нельзя было не смотреть. Она была красивой, яркой, обещающей. Илья иногда ловил себя на том, что смотрит на неё по десять-пятнадцать минут, хотя ничего нового там не появлялось. Просто смотрел. Как заворожённый.
– Илья! – окликнули его сзади.
Он обернулся. К нему быстрым шагом приближался Даниил – Дэн, как его все называли. Высокий, худой, с вечно растрёпанными волосами, которые система каждый день предлагала ему привести в порядок, и каждый день Дэн нажимал «отказ». Это была его маленькая привилегия – бывший историк, ныне «куратор эмоций» в местном центре ментального здоровья, он имел репутацию чудака, и ему многое прощалось. В том числе и этот вызов: неопрятная причёска в идеально причёсанном городе.
– Илья, Я видел твой план на 15:00, но решил перехватить тебя раньше.