Александр Можаев – Великий посад Москвы. Подлинная история Китай-города (страница 7)

Интерьер башни Владимирских ворот

Доводилось слышать и более романтическое обоснование устройства полубашен. В пору феодальных войн в Европе города нередко охраняли наемники, которым во время осады снаружи могли выкрикнуть более интересную сумму гонорара. Городу было спокойнее держать своих защитников на прицеле, при случае «выворачивая» линию фронта в обратную сторону. Мы не ручаемся за достоверность этой версии, но занятно, что в единственный раз, когда Китайгородская крепость была в деле, на ее стенах стояли враги города.

В 1611 году москвичам пришлось проверить крепость на прочность, не обороняясь от врага, а выбивая его из оккупированной столицы. Когда в Москве поднялось восстание, поляки оказались заблокированы в стенах Кремля и Китай-города. Русские ополченцы многократно приступали к штурму, на Лубянке стояла батарея Трубецкого, а на Пушечном дворе – Пожарского, они периодически обстреливали Никольские и Троицкие ворота Китай-города. Поляки делали безуспешные вылазки: «с великою потерей для несчастных осажденных русские втоптали их в Китай-город». Русские пытались рыть подкопы от батареи Пожарского (то есть со стороны Рождественки): «Осажденные, заметив это, хоть от голода они с трудом ходили, но как люди храбрые, перебрались за стену, кто был посильнее, ворвались в подкоп, перебили в нем кого нашли»[34].

Граненая башня после реставрации и незадолго до сноса, конец 1920-х

Яркое свидетельство сохранилось в воспоминаниях польского ротмистра Николая Мархоцкого, чей отряд удерживал Ильинские ворота: «Москвитяне этой ночью не бездействовали. Задумав нанести удар и выбить нас из стен, они все приготовили и за три часа до рассвета тихо двинулись под стены Китай-города. Мои ворота были хорошо укреплены, по всем окнам я расставил бдительных сторожей, один из которых заметил москвитян, когда те сновали по соседству со мной у стоянки пана Струся <Никольские ворота>. Подумав, что это собаки, целые своры которых бродили на пепелище, он сказал: „Не пойму, собаки ли это или москали?“ Потом, увидев людей, закричал: „Это Москва! Тревога!“ Как только на моих воротах ударили в колокол, москвитяне, до этого двигавшиеся бесшумно, с криком полезли на лестницы…»[35]

Одна из многих сводчатых камер в основании стены, сохраняющаяся под асфальтом Новой площади, 2017 г.

Стена была в значительной степени уничтожена в 1930 – 1950-е годы, что называется, с особым цинизмом: как сообщал в 1934 году журнал «Строительство Москвы», ликвидирована как «ненужный археологический хлам, не имеющий даже ценности исторического памятника». Погиб не только уникальный образец русско-итальянского фортификационного искусства, не только свидетель драматических страниц московской истории, но и важнейший структурный элемент, несущая часть городского каркаса. Стена обозначала границы исторического центра, к ней «подстыковывались» площади, новая застройка которых не претендовала на самостоятельность – потому, например, столь бесформенна нынешняя Лубянская площадь, ранее бывшая обрамлением великолепного ансамбля из Владимирских ворот и прилегавших к ним храмов.

Или другой пример – площадь Варварских ворот. Все окружающие ее здания строились, когда стена еще была здесь, их архитектура сознательно перекликалась с древней крепостью. Стоящий на углу площади и Китайгородского проезда серый дом 1913 года имеет высокую проездную арку с неяркими, но очевидными мотивами крепостных ворот – это отражение стоявшей напротив Варварской башни. Башенка-мезонин, отмечающая центр большого административного дома, появившегося на верхней террасе Старой площади в 1905-м (то есть по другую сторону еще существовавшей крепостной стены), расположена точно на оси несуществующей Граненой башни. А если представить, что разрушители добрались бы и до стоящей напротив Всехсвятской церкви, то на память о ней нам осталась бы угловая ротонда соседнего дома, явно заигрывающего с восьмигранником церковной колокольни.

Китайгородская стена продолжает незримо существовать, не только отражаясь в сегодняшних улицах. Это еще и огромный археологический памятник – по-прежнему неизученный и не участвующий в жизни городского пространства. Однажды автор брал интервью у Инессы Ивановны Казакевич, архитектора-реставратора, производившего обмеры частей крепости, снесенных при строительстве гостиницы «Россия». Она сказала: «Обратите внимание, что та стена, которая стояла до 1950-х по набережной и Китайгородскому проезду, – поздняя. Это перестройка XVIII–XIX веков. А подлинную кладку 1530-х, с красивыми глубокими печурами, мы нашли в археологических шурфах. Она и теперь сохраняется ниже уровня земли, также как нижние этажи башен, прежде полуподвальные. Так что стена не исчезла, она есть, она просто ждет».

Василий Блаженный

Вероятно, главное событие в биографии Красной площади и ключевое в русской истории – строительство храма Покрова на Рву, позже получившего второе имя – храма Василия Блаженного, в 1555–1561 гг. И одно из главных событий в национальном искусстве, совершенное воплощение мифического «русского духа». Собор радикально изменил смысл вполне прозаичного Торга. Тут же, понимаете, все разнообразие жизни – от плах с топорами до гулящих женщин, и вдруг на самом высоком месте, «на взлобье», воздвигается огромный храм совершенно невиданного облика, своей яркостью очевидно контрастирующий со строгой, аристократичной архитектурой тогдашнего Кремля.

Вид на Покровский собор с верхнего яруса Спасской башни, 1940-е

Мы с раннего детства привыкаем к этому образу и считаем его чем-то праздничным, великолепным, но в то же время нормальным, естественным, по крайней мере, для здешних широт. Однако если приглядеться внимательнее, то становится ясно, что он вообще ни разу не нормальный – в хорошем смысле слова, разумеется. Толкователи полагают, что Василий Блаженный – это условный образ рая, града небесного, Иерусалима наших грез, сложная богословская аллегория, отраженная в камне.

Согласно легенде загадочные зодчие Барма и Постник возвели невиданный для того времени храм о девяти отдельных престолах, вопреки повелению Иоанна Грозного, предлагавшего восемь. Надо заметить, что восьмипрестольный храм тоже был исключительно неожиданным замыслом, так как до той поры приделы именно приделывали к уже существовавшим храмам либо размещали их в боковых апсидах.

«Муж чудного рассуждения», – говорили о царе очевидцы. У этой характеристики может быть много очень разных смыслов, однако научным фактом остается то, что Иван Грозный, при всей сложности своего характера, был одним из умнейших, наиболее образованных, талантливых людей своего времени. Прекрасный литератор, автор духовных песнопений – стихир и возможный соавтор, сомыслитель наиболее великого памятника эпохи – храма Василия Блаженного.

Спорный девятый придел Покровского собора встал в совсем неожиданном месте – позади алтаря основного храма. Традиция была нарушена ради того, чтобы создать строго центрическую постройку, что вполне соответствовало прогрессивным идеалам итальянского Возрождения. При этом храм асимметричен при взгляде с площади и столь пестр и разнообразен в декоре, что поначалу напоминает шукшинское «железное болеро, краковяк вприсядку», ухабистую петрушку, у которой непонятно где зад, где перед (Мариенгоф называл его «поставленным на голову итальянским Арлекином»). Небольшое отступление от симметрии (шатер сдвинут к западу для размещения апсиды) и чехарда узорчатых глав сбивают с толку, но на самом деле это великолепно продуманная, выстроенная структура – центральный столп с четырьмя большими и четырьмя малыми приделами по осям и диагоналям соответственно.

План нижнего яруса Покровского собора с обозначением первоначального ядра и пристроек, включая несохранившиеся приделы XVII в. (по плану 1750 г.)

Столь же стройна и сложна символика храма. Грозный вообще любил хитрые умозрительные и богословские конструкции: известно, что еще в 1547 году он распорядился украсить своды Золотой палаты своего дворца росписью, отражавшей не только страницы Священного писания, но и все мироздание, от «ветров и времен года» до «пира премудрости». Собор Покрова на Рву был поставлен как памятник победе над Казанским ханством, и здесь двадцатипятилетний Иоанн Васильевич, триумфатор и философ, попытался отразить идеальное мироустройство средствами архитектуры. Это Небесный Иерусалим и одновременно Китеж русских сказок: центральный шатер и полукруглые закомары со звездами под ним – небесные своды[36]. Западный Входоиерусалимский придел – как ворота города, крепостная башня с бойницами-машикулями. Большие и малые приделы – монастырские и слободские храмы волшебного города. Треугольники-вимперги на стенах – крыши его теремов. Поздняя кровля галереи скрывает необычные, составленные из кирпичных шайб пилястры под ними – это имитация бревенчатых срубов городского посада. И неуемная Пасхальная радость в каждой детали – рай все-таки.

Странно, что собор велик со стороны, а внутри тесен и неудобен. Так и задумано, говорят толкователи, ибо этот храм – алтарь Отечества, а самой церковью стало прилегающее к нему пространство у главных ворот Кремля, которое вскоре и стали, наконец, называть Красной площадью. Основные церемонии (в т. ч. знаменитое шествие Патриарха «на осляти» в Вербное воскресенье) проводились снаружи, окружая храм толпой молящихся, трибуна Лобного места играла роль амвона.