Александр Можаев – Судный день (страница 9)
– Баба, а ты много пожила?
– Много…
– А сколько?
– …Я уж запамятовала… У мамки спроси…
– А я много жил?
– Да ты и не жил ещё…
– А мамка жила?
– Мамка жила… Тебя вот народила – значит, жила…
– А когда меня мамка народила?
Баба Стеша долго, сосредоточенно рассматривала потолок.
– В ту пору вишни цвели… – сказала она.
Если мать моя делила время на «до войны» и «после войны», то баба Стеша кроме этого делила ещё свой век на «до отступа» и «после отступа». Мне тягостно сидеть в одиночестве и тишине, поэтому я докучаю ей своими вопросами:
– Баба, а что такое «отступ»? – спрашиваю я.
– Исход… Все от мала до стара бросили дома и пошли…
– Куда пошли?
– Куда глаза глядят…
– Зачем?
– От беды…
– От какой беды?
– Жизни спасали, да с тем и порастеряли те жизни… – непонятно объясняет старуха. – Муж мой Фёдор Тихонович ахвицер был… Он-то и ахвицер такой – одно название… Погоны свои заслужил на Германской… Три креста и погоны. А в ту пору за это смерть… Вот собрали мы на одну телегу всё, что нажили за свой век со своими отцами, сели на узлы, мамка моя да я с малым дитём. Коленьке, отцу твоему, два месяца от роду было, только окрестить успели… Двинулись всем хутором, – конца и края подводам нет. Федя с казаками где-то позаду. Там же и батька мой Устин Савельевич, и свёкр Тихон Фёдорович, даром, что в годах, да кто ж их удержит – надо кому-то оборонять… Красные как напёрли – началася стрельба…
– Красные?! – расширив глаза, изумлённо восклицаю я. – Так вы беляками были?!
– Беляками… – слабо улыбается баба Стеша.
– Беляки плохие. Я кино «Чапаев» смотрел…
Баба Стеша молчит, не пытается переубедить.
– И кто победил?
– Батьку моего, твоего прадеда Устина, убили там… Стали их из пулемётов бить – кто помоложе, порезвее поныряли в землю, а батька пока повернулся, его и клюнула пулька. Тихон хотел вынесть его, да там так били, так били – головы не поднять. Подполз он к своему свату, выдолбил под ним ямку, да и прикопал на месте. Говорил: «Возвертаться будем – заберём». Не возвернулись… Мамка моя голосила, а Тихон её утешал: «Не кричи. Легко Устин помер. Как пулька его ударила – даже не шелохнулся. Нам бы всем такую лёгкую смерть…»
Баба Стеша долго молчит, и отчего-то странная улыбка блуждает в её губах.
– А батька у меня добрый, хороший был, жалел меня, – вдруг оживают её глаза. – Он бывалоча кукол мне из глины налепит, высушит, а я их понаряжу и играю…
Задумавшись и, казалось, забыв обо мне, она на какое-то время уходила в свои светлые воспоминания, улыбалась, и счастливые слёзы катились по её впалым щекам.
– …А как только за Дон вышли, – неожиданно возвращается она к своему рассказу, – мамка моя захворала и свёкр Тихон Фёдорович слёг – тиф у обоих. Мы мамку в доме одном оставили. Дали хозяйвам пшена и муки, упросили глядеть за ней. А Тихон норовистый был; сам еле дышит, а головой мотает, просит, чтоб не оставляли его. «Что ж вы меня в трату отдаёте?» – шептал, и слеза по щеке… Тихона дальше повезли. Всё звал сына Фёдор Тихоновича, да тот с отрядом далеко был, так и не попрощались… Куда ни глянь, степь да снега. Нашли приметный кустик боярышника, под ним и похоронили Тихон Фёдоровича. А сами надежду тешим: «Возвернёмся – домой заберём. Там, среди своих, вроде как веселей…» Пока до Новороссийска дошли, с наших хуторских половины не стало, позатерялись могилки в чужих степях. Стала я на квартиру к одним людям, давай искать своего Фёдор Тихоновича. Да где ж там найдёшь – столпотворение вавилонское… Только на пятый день он сам меня отыскал. Хуторские подсказали… Пошли с ним на пристань, а там: «Одних ахвицеров берём. Жёны и дети пусть следующего парохода ждут». А где ж там следующего ждать, когда красные уж под городом гремят. Федя и говорит: «Коль так – и я никуда не поеду». Стала я его отговаривать: «Уходи со всеми, – я как-либо сама с Коленькой…» А он… Жалел меня без памяти – остался… Пришли на квартиру. Первым делом Федя хозяев отблагодарил за то, что меня с дитём приютили. Надарил им посуды и целый сундук с барахлишком. Как они радовались!.. Сам сел и начал погоны отпарывать, чтоб никто не угадал, какого он чина. А как красные в город вошли, – наши хозяйва первым делом и доложили: «Тут у нас ахвицер погоны попрятал, а с ним и жена и ахвицирёнок его…» Собрали со всего города ахвицеров и всяких других людей, на кого указано было, погнали всех нас за город. «Куда вы нас правите?» – спрашиваю. – «Чертям на растопку!» – смеются. Тут Коленька плакать начал. Одному из конвойных не понравилось это, напёр на меня конём и выпхнул из строю. Так и осталась я с дитём средь дороги. Села на камушек, плачу, что разлучили меня с моим Федей. Потом в сумерках уж какие-то люди шли, нашептали, что всех ахвицеров в яру постреляли. Рассказали, где это место. Как подхватилась – бегом к энтим ярам. А там уж свежей земелькой прикиданы все. Всю ночь ходила я по той земельке, Федю звала, всю душу выголосила. Никто не откликнулся. Что делать? Дитё уж захрипло от крику. Поклонилась могилкам, спросила у Феди прощения: «Пусти меня, ради Бога, – нужно как-то к дому прибиваться, Коленьку спасать-поднимать». Прителепала утром до квартиры, там, где бричка с нашими пожитками осталась, стала коней запрягать. А хозяева увидали, оторопели. Думали верно, что и меня со всеми прикопают, а им добришко наше достанется. «Как же тебя отпустили?» – спрашивают. Ничего не сказала им. Выехала со двора, правлюсь в обратный путь. Да не долго ехать пришлось – красный отряд повстречался. Глянули: бричка у меня справная и кони, хочь и подморенные, но добрые. Выгрузили мои узлы на землю, забрали и бричку, и коней. «Как же мне дальше быть?» – спрашиваю. – «Вон сбок дороги двуколка брошенная, а рядом кобыла хромая – забирай!» Запрягла я ту кобылёнку, кинула в двуколочку самое ценное, остальное оставила. Но и с этим долго праздновать не пришлось. Вёрст через тридцать и хромую кобылу забрали. Собрала узелок, сколько можно нести. На одну руку дитя, на другой узелок. Иду по степи, молитвы шепчу, а сама всё глазами тот кусточек ищу, под которым свёкра моего упокоили. Вот найду, думаю, поплачусь ему о Феде, помолюсь на могилке. А степь уж другая, нет тех снегов, что были, сколько глазу видать травка зеленится. Не узнать ни того места, ни того кусточка, так и прошла мимо. «Мне б только добраться до того хутора, где хворую мамку оставили, – рассуждаю сама с собой. – Она, должно быть, уже поднялась. Вместе легче будет идти». Дошла, разыскала дом, а мамки в нём нет. «Где же она?» – «Померла, – говорят. – На другой день как оставили…» – «А где могилка?» – «Вон на том бугорку. Только там она не одна. Казаки хоронили полсотни душ до разу, и кто где лежит – неведомо». Пошла я на тот бугор, помолилась на все могилки, пожалилась на свою долю, да и зачикиляла с Колюшкой дальше. Людей добрых на земле много, где-то покормят, где-то ночевать пустят. Так и дошли…
Как умерла баба Стеша, я не видел. Свернувшись калачиком, я, не выпуская свой пистолетик, спал на стуле, и когда проснулся, в комнате было много людей, а баба Стеша, жёлтая, сухая, всё так же смотрела на иконы, но не дышала. Хуторские старухи – подруги бабины, хлопотали над её телом, крестились и шептали вполголоса:
– …Слава тебе, Господи, отмучилась… Царствие Небесное…
– Может, увести мальчонку? – предложил кто-то.
– Не надо, – сказала мама. – Пусть будет… Ему не страшно…
…А потом съехались наши родственники… Все они причитали и плакали у гроба… Я тоже плакал… Ни на шаг не отступая от дяди Гриши, вис на его рукаве и обиженно хлюпал носом: «Дядя Гриша-а… ты же обещал пистоно-ов… Обещал?.. Дядя Гриша-а…»
…И лишь одна мама сидела осунувшаяся, постаревшая и молчала.
…Недавно, после мытарств и скитаний, в тоске и унынии я вернулся в свой старый дом. Разгреб паутины, вымыл окна, и в посветлевшей комнате проявились потемневшие лики святых, так пугавшие меня в далёком детстве, а затем забытые мною, и, казалось, навсегда отвергшие мою душу.
Отчего же тогда, протирая полотенцем намоленные бабой Стешей иконы, я целовал их и плакал?..
Мокушка
Мокушка – чудаковатый старик невесть каких лет. Имя-отчество его давно позабылись, да и ни к чему они ему в домашней-то жизни; даже близкие зовут его Мокушкой. Так когда-то кликали его бабку, но об этом уже мало кто помнит. Он так уж свыкся со своим странным прозвищем, что окликни его вдруг по паспорту – не отзовётся.
Когда Мокушка говорит – чуть ни на каждом слове покашливает и трясёт головой, оттого многим кажется, что он постоянно смеётся.
– Пенсию добавили… Кхе-хе-хе-хе… Во какие дела!.. – Бог весть чему удивляется старик.
– Как жа, ты у нас инвалид войны, ветеран, участник… Заслужил… – успокаивает Трофимовна – старуха его.
– Участник… Кхе-хе-хе, – беззубо улыбается Мокушка, и неожиданно на самом деле смеётся. – Вояка хренов… Хе-кхе-хе… – потряхивая головой, кашляет он. – Только и успел каши поесть – война кончилась…
На каждое 9 Мая из администрации приносят ему подарки, справляются о здоровье.
– Некудышнее здоровье – сетует Мокушка, а в глазах его уже пляшут черти. – Раньше, бывалоча, ни одна девка от меня убечь не могла, а нынче дожил – ни от одной спастись не могу… Кхе-хе-хе… Какое ж тут здоровье… Хе-кхе-хе…