Александр Можаев – Судный день (страница 8)
– А ты щас поминай, щас. Это ничего, что живая. Поминай…
Я ел конфеты. Из маминого шкафа, где помимо посуды хранились ещё какие-то пахучие травы и слипшиеся пальчики свеч, доставал покрытый черным лаком пистолет, затаив дыхание нажимал на курок и мечтал о том времени, когда вновь приедет дядя Гриша и комната заполнится сладостной гарью стреляных пистонов.
А дни всё шли и шли. Старуха всё так же лежала на своей кровати, смотрела на иконы, лампадку поправлять заставляла, шептала молитвы или просто молчала часами. В комнате полумрак, смрад, но я уж обвыкся, только когда во двор выбегал – слеп от солнца и голова кружилась, земля ускользала из-под ног, и не хотелось больше идти в дом. Я на некоторое время задерживался на крыльце, тоскливо смотрел на пруд, откуда неслись счастливые визги моих сверстников, и, повинуясь какой-то неведомой силе, возвращался в комнату.
…И вновь полумрак, вновь постанывает, что-то шепчет на своей постели старуха, и глаза её, обращенные к иконам, плачут.
Я поправлял лампадку и рассматривал вблизи «Матерь Божию» и юного желтоволосого Христа на её руках. В хилой фигурке Христа, в округлых голубых глазах читалась печаль и кротость. Мне сразу вспомнился соседский мальчик, умерший весной от какой-то неизлечимой болезни. Мальчик был старше меня и, наверное, посильней. Как-то я отнял у него губную гармошку. У него был точно такой же взгляд…
А рядом, уже с другой иконы, на меня грозно смотрел какой-то древний святой. Суровый прямой взгляд его проникал в меня, и я терялся, робел и спешил поскорее спуститься на пол, спешил уйти, спрятаться от этого взгляда. Но где бы я ни был в комнате, едва поднимал глаза, тот же строгий взгляд находил меня. Повсюду: и у огня лампадки, и на стуле у постели бабы Стеши, и в другой комнате у окна, даже на улице по пути к роднику – я чувствовал на себе тяжесть этого взгляда. С каждым днем я томился больше и больше.
Однажды, дождавшись, когда уснёт баба Стеша, я поднялся к иконам и, щедро слюнявя карандаш, зарисовал глаза своему деспоту.
– Митрий!.. Что, это Митрий?! Господи милостливый… – проснувшись, испуганно зашептала старуха.
– А чего он на меня смотрит… – насупился я.
– Митрий, сотри!.. Щас же сотри, Митрий!.. Сотри-и!.. – Она даже попыталась приподняться. – Грех, Митрий!.. Грех…
– Он смотреть будет… – упрямился я.
– Ну, погоди, явится мать, она тебе портки скинет… – обессилев, плакала баба Стеша. – Она тебе напорет ж… Напорет, бессовестный…
– И-и никогда в жизни не напорет… Она только грозится напороть…
Нет, мать меня не порола. Мокрой тряпицей оттирая икону, она шептала сквозь всхлипы:
– Что же ты натворил, Митенька… За что мне горе такое… Что же натворил…
И баба Стеша, ловя мое плечо своей костлявой рукой, вторила ей плачем…
– Кайся… кайся, бесстыжий…
Я молчал, время от времени лишь отдёргивая от старухи свою руку.
…Но потом, когда уходила мать на работу, когда забывалась в дрёме баба Стеша, я поднимал к иконам глаза и шептал:
– Богушка, милый, прости меня… Мне страшно, когда ты смотришь…
Прошло много месяцев. Закружил ветер пожухлые листья. Реже стало гостить в нашем доме солнце, и днями лишь царапался в окна дождь. А я всё так же сидел и томился у постели бабы Стеши.
– Ничего, Митенька, – говорила мне мама. – Скоро уж зима – работы у меня поубавится – будет тебе легче.
А мне что, я и так не умариваюсь – скучно вот только.
Каждый вечер мама меняла постель под бабушкой, и в это время та чувствовала себя особо неловко. Она хватала мамину руку и, отводя в сторону взгляд, шептала:
– Не серчай на меня, Полюшка, не серчай… что пришлось вот так…
И затем уж обращалась к иконам:
– Господи, за что мне мученья такие?.. Господи…
Часто в нашем доме бывала Аристарховна – старуха, жившая по соседству. Некоторое время она молча просиживала у постели бабы Стеши, поправляла на ней платок, одеяло и затем уж вздыхала:
– Жива?..
– Жива…
– …Горюшко-горе…
– Может, Бог даст, помру?.. – с надеждой поднимала на подругу глаза баба Стеша.
Аристарховна не отвечала. Посидев ещё с минуту, уходила не попрощавшись, и из коридора, пока она искала калоши, слышался шёпот:
– Ох, горюшко-горе… И не даёт же Господь смерти… Не дай Бог мне так случится – кто за мной смотреть будет… Ох, Стешенька-Стеша, мученица сердешная…
А я ей вслед:
– Какая она сердешная. У ней сердце – во! – ни разу не жалилась.
Баба Махора была говорливей:
– Ну что, соперница, жива ещё? – окликала она.
– Жива-а, – отзывалась баба Стеша.
Баба Махора бывала у нас каждый день. Рассказывала последние хуторские новости, которые состояли в основном из небольшого перечня событий: кто женится, кто разводится, кто напился, кто подрался.
Баба Стеша оживала:
– Подрался Сашка?..
– Подрался. Бригадой угомонить не могли.
– Ты гляди, какой забурунный…
– Забурунный.
Потом разговор переходил к проблемам бабы Стеши.
– Вот, не умру никак… – жаловалась она. – Там Федя уже заждался, а я всё…
– Чего тебе – умрёшь как-нибудь. Подождёт Федя. Ты ему там не к сроку. Лежи и помирай, хоть сколько хочешь. За тобой Поля смотрит. Вот мне как придётся? Не приведи Господи…
– Антон не едет?
– Я уже забыла, какой он есть, Антон этот, – как о ком-то чужом говорила Махора.
– А меня навещают. Я, как только собралась помереть, – все съехались.
– Вот, а ты журишься. Помрёшь как-нибудь. Схоронят как след.
– Махора, я как помру, меня хороните рядом с няней[1]… Там кусточек… Его не троньте. Пусть в головах. А по другой бок братка…
– Ты уж который раз говоришь мне. Похороним. Поля знает.
– Поля закрутится… Ей забот скоко. Закрутится, а эти пьяницы наши выкопают абы где, а потом перекапывать не схотят. Ты нагадай загодя…
– Нагадаю.
А дни тянулись и тянулись – нудные, однообразные. Баба всё так же не отрывала молящего взгляда от икон, всё так же заставляла меня поправлять лампадку и молила «Господа Бога», чтоб «прибрал поскорей…». А я осторожно брал в свои руки пистолет, гладил его и всё так же мечтал о том дне, когда вновь приедет дядя Гриша…
– Баба, а умирать больно? – спрашивал я.
– Не больно…
– А отчего ж мамка тогда горюет?..
– И я ж ей про то… чего горевать – все там будем, в Царствии Небесном…
– А там хорошо, баба?
– Не знаю… Оттель никто не вертался.
– Баба, а нашто ты так Бога молишь?.. Ты что, жить не хочешь?
– Кабы ноги ходили… А так жить… Пожила…