Александр Можаев – Судный день (страница 7)
– Не сыщет, – отвечала за Пашу Мотюня. – Там уже сладили всё.
– Ну а ты, Павло, хочь примерял-то? – вновь щурится Орёл.
– Как это?.. – терялся Паша.
– Вот те раз, жаниться надумал, а как примерять – не знаешь. А можеть, она неподходящая тебе.
– До свадьбы нельзя о таком и думать, – отвечала опять Мотюня.
– Ну, это что кота в мешке брать.
– Глупости… – робко возражал Паша.
– Глупость – на авось уповать, – не унимался Орёл. – Тапочки хреновые покупаешь, какие месяц носить, и то примеряешь, чтоб не тёрли, не давили или не болтались… а тут такое дело: на всю жизнь – и без примерки…
Паша краснел и молча уходил с брёвнышек.
– Орёл, ну что ты встреваешь?! – ругала его Мотюня. – У парня только слаживаться стало, а ты с этим…
– Да без «этого» разве ж сладится?.. – отвечал Орёл.
Умерли Чиканихи зимой, в тот год, когда я пошёл в школу. Первой заподозрила неладное Аксюта. Она приносила сёстрам есть, но так и не смогла достучаться. Выломали дверь и нашли их окоченевшими в холодной комнате. Хуторские старухи пошли хлопотать над телами покойниц и, когда открыли сундук, чтобы найти чистую одежду, ахнули. Сундук чуть ни доверху был наполнен всяческой драгоценной утварью: серебряные кресты, ложки, чашки, подсвечники, золотые кольца, серьги, цепочки… лежали в нём вперемешку. Чистой одежды так и не нашли, пришлось принести свою.
Решено было послать в сельсовет Пашу, чтобы он заявил о случившемся властям. Против этого был один Сашка Матюнин:
– Мы их всем кутком кормили – давно уж этот сундук отработали, – говорил он. – Не надо никуда заявлять. Его если в дело пустить – до конца дней поминать можно. Отпоём как-либо и без властей…
– Господь с тобой, Сашка, – испуганно шептала Аксюта. – От этого и так сколько горя… Бедные-несчастные девоньки, это ж надо так наказать себя… Не приведи, Господь, никому… Всё тлен и прах, тлен и прах… – причитала она.
Прослышав о случившемся, потянулся к Чикановой хатке весь хутор. Один Орёл не пришёл. Щуря свой левый глаз, он весело окликал проходящих:
– Ну что, не прикопали ещё?
– Куда торопиться – дня не прошло, – отвечали ему.
– Во как, а смердят, что неделешные.
– Что ты, Орёл, грех так злобиться на покойных, – укоряла его бабушка Дуня. – Сам скоро там будешь…
– А я и не собираюсь здесь засиживаться, – мне туда поспешать надо, – отвечал Орёл.
– Это ж что за срочность такая?
– Хо. Погляжу, как сучек этих черти на сковородках разогревать будут.
Пока Паша ходил за властями, часть сундука всё-таки растащили. Даже бабушка Дуня тайком принесла серебряный именной портсигар, на котором красивым витиеватым почерком было выгравировано: «Казаку 10-го полка Орлову Ивану Савельевичу, за боевые заслуги. Август 1916».
– Отнесём окаянному – его память, – сказала она.
Вечером мы отнесли портсигар Орлу.
– Хо! – весело сказал он. Подержал портсигар на вытянутой руке, словно прикидывая его вес, и вернул нам.
– В яму им киньте, пускай прочхаются там…
Пришлось бабушке Дуне портсигар отнести обратно.
На следующий день Сашка Матюнин большой деревянной лопатой разгреб на кладбище снег и разметил место на одну широкую яму.
– Им надо б врозь копать, – робко заметила Аксюта.
– Ничего, поладят как-либо, чай не чужие… – не скоро ответил Сашка, которому лень было копать две отдельные ямы.
А на девятый день после Чиканих неожиданно помер Орёл. Когда мы вошли к нему, он, со скрещёнными на груди руками, неподвижно лежал на деревянной кровати. Рот его был приоткрыт, а левый глаз, по обыкновению, прищурен, и от этого мне казалось, что в губах его по-прежнему шевелится знакомая всем усмешка.
В правом углу, в золотистом свете лампадки, необычно, словно в пасхальный вечер, сияли украшенные бессмертниками иконы. Мне даже почудилось, что архистратиг Михаил улыбнулся мне.
– Надо ж, как негаданно помер, – говорили одни.
– Год високосный на исходе – вот на стариков и мор, – шептались другие.
И один только я знал: помер Орёл специально.
Когда Орла хоронили, я не утерпел и тихонько сказал матери:
– Вот теперь задаст он им… Кто ему там помешает…
Мать больно стиснула мою руку, но ничего не сказала.
Вот и всё, что осталось в памяти от моего детства, – эти картинки да присказка, придуманная неведомо кем:
Умирала баба Стеша
На восемьдесят девятом году жизни бабу Стешу парализовало. Мать моя в слёзы, чуть свет за врачом подводу снарядила. Осмотрел врач старуху и сказал, что больница ей уж не поможет и что «осталось ей совсем ничего…».
Мать на почту – всем родичам телеграммы поразослала. Трёх дней не прошло – съехались. Приехали и дядя Гриша, и дядя Вова, и тётя Клава. Приехала вся родня наша. Тётя Клава привезла из города целую сумку конфет. Две дала мне, остальные прибрала «к поминкам». Дядя Вова привез бабе Стеше венок из бумажных цветов и блестящих жёлтых листочков, а меня прокатил на машине. Дядя Гриша ничего не привез бабе Стеше, зато мне подарил пистолет и две пачки пистонов. Одну я сразу выпалил, а вторую уже берёг.
Целую неделю гостила наша родня. За это время дядя Гриша поймал в речке двух больших щук, тётя Клава так загорела, что у неё облупился нос, а наш сосед дед Серёга успел поскандалить с дядей Володей из-за того, что тот мыл в ставке́ свою машину. А баба Стеша всё не умирала никак. И тогда засобирались наши родственники назад, в город.
Когда отъезжали, дядя Гриша сказал маме: «Если чего случится – звякнешь». Мама сказала: «Угу…» А я сказал дяде Грише, чтоб, когда умрёт бабушка и он вновь приедет, не забыл привезти пистонов. Дядя Гриша пообещал, а мамина рука так лихо прошлась по моему затылку, что я, выражая свою обиду, взвыл во весь голос, и дяде Вове пришлось взять меня на руки. Тётя Клава спросила маму, есть ли у бабушки «книжка» и на кого отписана. Мама сказала, «книжка» давно «разошлась». «Как Митька без отца остался, так и…» – виновато повела она плечами.
– Да я ничего… – сказала тётя Клава. – Я так просто спросила. Может, надо чего…
– Не надо, у нас всё есть.
Дядя Вова, поставив меня на землю, сказал: «Пора!..»
Машина уехала и я еще долго смотрел вслед удаляющемуся пыльному облачку. Потом и облачко исчезло, растворилось вдали, а я всё стоял на дороге, и было мне грустно.
Мама моя работала в то время на ферме, в летних лагерях, что в девяти километрах от хутора. Мне шёл тогда шестой год. Садика в хуторе не было, и я оставался в доме за хозяина. Раньше за мной присматривала баба Стеша, а теперь уже я смотрел за нею.
Мама уходила затемно и на весь день, приходила поздно, и её шатало от усталости. Я не знал, когда она спит, потому что, когда засыпал сам, мать убирала в доме, готовила на кухне, а ранним утром она будила меня и строго наказывала:
– …Корову уже подоила – в стадо отгонишь, да встренуть не забудь вечером, а то будет по горόдам шастать… у меня уж ног нет за ней, проклятою, бегать… Мешанку свинье дашь…
– Когда давать-то? – деловито хмурился я.
– Как завизжит, так и дашь, она о себе нагадает… Воды из родника наноси, – продолжала она наставления. – Ведёрком тяжело будет, так ты чайником… Да не свались, смотри, осторожно… Чего прикажет бабушка – выполняй. Обед на столе оставила. Попросит – покорми…
Но бабушка ни о чём не просила, и я, изнемогая от скуки, теребил её руку.
– Ба… Баба, ну попроси есть – я кормить тебя буду…
А баба смотрит на иконы и молчит.
А ещё мама наказывала мне:
– Если баба Стеша умирать будет – лети по соседям…
Я сидел и всё ждал: когда это баба умирать будет. Нет, не умирает.
– Митрий, – слабо дребезжал её голос. – Там на полочке… за травами… конфеты… Клава привезла. Возьми, посластись…
– Нельзя, – вздыхал я. – Это как ты помрёшь, тогда поминать будем.