Александр Можаев – Судный день (страница 11)
«Ладно, – говорит. – Возьму ещё одну беду на свою голову. Идите вон в ту хатёнку, ночуйте там».
Заходим, а хатка бедная-бедная. Живёт там одна вдовая старуха.
«Вот, староста определил нас на ночлег».
«Ночуйте», – говорит без всякого интереса к нам.
Пригрелись у печки, а есть так хочется, аж глаза припотели.
«Бабушка, а нет ли у тебя что-нибудь покушать?»
«Нет ничего, милые. Сама не вечерявши…»
Глядим, а она тем делом сырой тыквачик на кусочки режет и малого поросёнка ими кормит.
«Бабушка, дай хоть тыквачика».
Отрезала она нам по скибке. Веришь, Сашка, – взглянув на внука, говорит Иван Сарвилович, – веришь, ничего вкуснее в жизни не ел! Так вот и добирались мы с тем парнем. Где из жалости покормят, где харчи отработаем – починим что-нибудь по хозяйству. Одежонкой кой-какой разжились. Шинельки приметные, в них нас за версту распознать можно. Стали мы их с Серёгой на домашнюю одёжу менять. Никто не хочет брать. Прицепились к одному деду – он в своей деревушке тоже старостой числился.
«Возьми, дед, шинельки, а нам чего-нибудь попроще дай».
Тот полу шинели руками мнёт, а сам головой качает:
«Ненадёжное это дело – менять…»
«Это ж почему? – горячится Серёга. – Ты глянь, какое сукно! Сносу ему не будет!»
«Вот и носите… Я у вас их возьму, а ко мне сразу вопросы пойдут, откель у меня справа солдатская…»
«Скажешь, в степи подобрал».
Насилу уговорили. Дал он взамен нам своё барахлишко. Хоть и драненькое, а всё ж не в солдатском, не так приметно…
– Какие вам добрые старосты попадались! – смеётся Сашка.
– Всякие попадались… – вздыхает Иван Сарвилович. – За дорогу всяких людей повидали, и добрых, и злых…
– И что ж то за люди?
– Говорю ж тебе – всякие… Вот в одно место пришли. Видим – мальчишка навстречу.
«Здравствуй, – говорим, – парень».
А тот разглядывает нас и молчит.
«Нам бы где-нибудь обогреться…»
«А вы беглые?» – спрашивает по-взрослому.
«Нет, странники мы».
«Ну, пошли со мной, странники, устрою вас…»
Идём. Вводит он нас в дом и тут же отца окликает:
«Вот, папка, непонятно кто, странниками назвались…»
«И на чёрта ты их сюда приволок? Вёл бы сразу в участок».
Повернулся к нам, рассматривает нас со своей высоты. Сам здоровущий, как медведь. Такого и вшестером не одолеть.
«Кто такие?»
«А ты староста?»
«Тут я задаю вопросы! Да что тут и спрашивать, и так видно, что вы за масть… Ну-ка, Стёпка, беги в полицейский участок, а я покуда побеседую с ими…»
Мальчонка шмыг в двери и побежал по улице.
«Ну, рассказывать будете?»
«А что рассказывать, ты и так догадался…»
Огляделись. На столе добрый каравай лежит. Только с печи. Запах от него, аж в голове помутилось!..
«Дай нам хоть по горбушке погрызть», – просим медведя.
«Щас вас в участке накормят, аж с ушей полезет», – смеётся тот.
Видим, дела наши плохи. Я незаметно Серёге моргнул, а сам на окно посмотрел и говорю:
«Ну вот, лёгкие на помине, идут уже вон, твои архаровцы…»
Староста тоже в окно глянул – ничего не разглядел там. Подошёл ближе, притулился к стеклу, в этот момент Серёга изловчился и хряпнул его табуретом по башке. Оборачивается тот и удивлённо смотрит на нас, что это, мол, было? Серёга другой раз по темечку его стукнул, так, что табурет разлетелся. Тут и я подлетел, давай лупцевать его, чем под руку подвернётся, и всё больше норовим по голове ему настукать. По голове-то самое надёжное… Зашатался наш медведь, да и брякнулся со всего маху на пол. Видим: с ушей кровь потекла. Стало быть хорошо приложили… А по улице уж собаки брешут. Подхватили мы со стола каравай, высунулись во двор и сразу за сараи да через огород к лесу. Дали дёру, что есть духу. Только нас и видали там… Дня через три краюхе конец пришёл.
«Эх, – говорю, – зря мы тогда ещё и под пол не нырнули, там, небось, и сало было…»
«Так что, может, вернёмся?» – смеётся Серёга.
С тем и идём дальше. Видим: на краю леса женщина дрова в вязанку сбирает. Тихонько подкрались к ней. Глянула на нас, как закричит!
«Тише, тётка, не шуми. Мы свои – православные… нам бы обогреться и покушать чего-либо».
Опомнилась, перешла на шёпот:
«Ой, милые, я бы и рада вас пустить, да полиция ноне жуть как лютует. Кажен день из двора в двор заглядают. Говорят, в соседнем районе партизаны старосту убили. Не вы ли?..»
«Нет, тётка, мы ребята смирные. На нас такое и подумать-то грех».
«Ладно. Стойте здесь, я сейчас дрова отнесу и вернусь вроде опять… Соберу вам чего-то поесть…»
Сказала и пошла. А мы так поразмышляли с Серёгой: может она и на сам деле хорошая тётка, а может сейчас приведёт полицаев, и тогда уж не отвертимся. Не стали её дожидаться, ушли. Лучше, думаем, быть голодным да живым. Такие вот дела… Так вот и продвигались…
Расстались с Серёгой под станицей Луганской. Он к себе повернул, я – к себе. Добрался до дому. Вхожу, а Маня оторопела – в таком виде сроду меня не видела. Не сразу-то и признала. Потом как завизжит с радости. Повисла на шее. И смеётся, и голосит… Помылся я, побрился, оделся в чистое, стал на человека похож. А Маня меня накормила и говорит:
«Ты тайно не смей жить. Обнаружат – беда!»
«Что ж делать-то?»
«Иди в полицейский участок, зарегистрируйся».
А я совсем оробел. Такой путь проделал, а тут вдруг пойду, а меня арестуют и опять в лагеря.
«Не арестуют, – говорит Маня. – Ты здесь не первый такой явился. Там начальником Мишка Черенок, из наших кулаченых. Он своих никого в трату не сдал».
Делать нечего, пошёл. В центре хутора полицейский участок. Постоял у приступок, помялся, вхожу.
«Я вот такой-то и такой-то», – докладываю.
А Черенок исподлобья меня рассматривает, потом как гаркнет:
«Ты как в дом входишь?! А ну выйди вон и зайди как положено!»
Вышел я на порог, стою оторопелый, не знаю, как и быть дальше. Опять захожу. Вижу в углу икона Спасителя, лампадка под нею тлеет. Наклонился, как бывало в детстве мамка учила, перекрестился.
«Ну вот, – уже спокойно говорит Черенок. – Это другое дело. А то поразучились при коммуняках… Рассказывай. С плена убёг?»
«Да я…»