Александр Можаев – Судный день (страница 13)
Приношу. Положил дитя ей тихонько под руку. Улыбнулась Маня и скоро уснула. Так и не проснулась…
Загоревал я тогда крепко. Так крепко, что сам чуть следом за Маней не двинул. Валюшка не пустила. Так и остался… А дале ты и сам знаешь всё…
Вечерами Сашка включает телевизор и смотрит чемпионат России по футболу. Болеет за местный «Ростов».
– Сашка, чего там шумят? – спрашивает Иван Сарвилович.
– Футбол, – объясняет тот и тут же весело добавляет: – Наши с немцами играют.
– Вон оно что… И кто ж кого?..
– Наши!
– Ну, слава Богу…
– Дед, давай я тебе включу фильм про войну, – предлагает Сашка.
– Не надо. Смотри свой футбол…
В воскресные дни Сашка отвозит Иван Сарвиловича в церковь. После каждой литургии, перед причастием старик ходит на исповедь, долго о чём-то говорит с батюшкой и по щекам его катятся слёзы. Сашке хочется узнать, в чём он кается и почему плачет. Но на клиросе громко читают молитвы «ко причастию», и они заглушают тихий голос Ивана Сарвиловича. Лишь одно слово успевает уловить Сашка: «Маня…»
После обеда Сашка, как и обычно, отводит старика на его лавочку, присаживается и некоторое время сидит рядом с ним, разглядывает чудные никому не понятные фигуры, которые тот рисует своим костылём.
– А знаешь, чего я подумал, – говорит Сашка. – Если б не баба Маня, не было б ни тебя, ни меня… Не забрала б она тебя с поезда, отрехтовали б тебе ногу, как надо – и на фронт. А там, гляди, и убили б… И не было б ни моей мамки, ни меня…
Иван Сарвилович не отвечает, как и прежде, чертит свои узоры, молчит. Лишь много позже, когда и Сашка уйдёт по своим делам, и солнце перекатится на другой бок яблони, тихо прошепчет уже сам себе:
– Може и так… На всё воля Господня…
Балерина – баба Лёля
«Вжик, вжик, вжик…» – ранним утром коса поёт звонче.
Баба Лёля, широко раскидывая ноги, пританцовывая, идёт впереди.
Я вижу лишь её сутулую спину да большие мужские руки. «Вжик, вжик, вжик», – в ровный валок ложится метличка. Я с любопытством жду, когда же она остановится, передохнёт. «Вжик, вжик, вжик…» – качается впереди её тень. Я приехал на недельку отдохнуть к бабе Лёле, но разве усидишь без дела, если старуха до зари на косьбу поднялась, вылёживаться – со стыда пропадёшь.
Утро ясное, утро свежее. «Вжик, вжик» – и, кажется, не коса – росинки звенят. Я прибавляю ход, но старуха не уступает. «Двужильная?» – думаю я.
– Баба Лёля, какой тебе год?
– Как? – баба Лёля, наконец, приостанавливается.
– Какой тебе годок? – кричу я.
– Да ты не ори, я чай при памяти. Годок спрашуешь? Я ещё на ребят поглядываю, – смеётся она, утирая широким рукавом рубахи пот. – В войну двадцать два было…
Снова поёт своё «вжик, вжик» коса – ложится трава. Баба Лёля умеет разговаривать, не отрываясь от дела.
– Я в войну такой неумёхой была – срам, – не оборачиваясь, говорит она. – За Васей сроду ничего не знала – всё он. Вася со двора – хоть помирай, ничего не ладится. Трое детей не дают шагу ступить. Батька твой старшим был – ему пять, а энти… Взяла Васину косу, пошла в сад. Елозю-елозю – нет дела.
Что ни махну, то в землю «носом» воткнусь, то на пень налечу. Я реветь во весь рот. Вот он дядя Устин: «Чего кричишь?» – «Да вот Вася ушёл… Воюет, а у меня дома коса разлаженная». Взял дядя Устин косу, махнул – трава так и легла. «Э-э, то ты, девка, разлаженная… она тебе не по росту…» Я пуще реветь. «Не кричи, я налажу». Пристроил ручку по мне. Взялась – легче получается, а сил нет. Вот дядя следом ходит и учит. Ему тогда девятый десяток шёл. Пособлять – никудышний, спасибо, совет даёт: «Ты, Лёля, на бугорок не коси, не потянешь, ты под бугорок, да под ветер. Под ветер трава сама под косу клонится. На пяточку жми, на пяточку…» И пошла я косарить.
«Ручками» не ходила – все кулигами танцевала. Здесь кулижку выхвачу, там, потом что останется – добиваю. Бывало, попервах самое худшее валю. Бью, бью – вот уж сил нет, а тут пыреёк остался, а как кто выхватит? – нет, давай дальше бить. И так, покуда не упаду с ног. Вот опять коса разладилась, ручка сломалась – опять реву. Как новую не прилаживаю – нет дела. К дяде Устину.
«Ну, что у тебя?» – «Ручка не гнётся. Какую ни гну – все ломаются». – «А ты из чего гнёшь?» – «Из вербы, как Вася». – «А где вербу берёшь?» – «Где ж, тут же, за садом». – «То не та верба, Вася из таловатки гнул». Принесла таловатку, приладила ручку. Косить – опять беда, коса притупилась, не берёт.
Как не бью бруском – не берёт. Давай до Устина. Взял тот молоточек, сел к коваленьке. «Тюк, тюк», а сам уж по косе не попадает, бог весть куда лупит.
«Дядя, ты, чай, разучился?» – «Что там разучился, я не вижу её, холеру». Что не видит глазами – признаёт, а не слышит – тут обижается, в оскорбленье глухим слыть. Бывало, кричу-кричу ему – не докличешься. «Дядя, ты чи глухой?» – «Чего? А-а. Чё там глухой – не глухой. Я не пойму только». Беру молоток, давай сама тюкать. Дядя Устин за плечом кряхтит: «На мягкую траву вверх оттягивай, на целинку – к низу…» Вот и косы сама научилась оттягивать. Всё через руки прошло, пока детей поднимала. Васе на фронт пишу: «Не убивайся там, Вася. Я сено уже накосила, а значит, слава Богу, с детишками переживём». Потом как спужаюсь: вдруг как не поверит, что накосила сама. Ещё придумает там чего, и дописываю: «Сено косила под приглядом дяди Устина». А с дяди Устина какой приглядчик… За ним самим кабы кто смотрел, того и гляди в своем двору заблудится.
Я – хороший косарь, меня с мальства баба Лёля учила – стыдно плохо косить, но не перестаю удивляться ей, откуда в ней эта сила, двужильная выносливость.
– Баба Лёля, ты у меня как балерина, – шучу я.
– Что такое говоришь, Сашка?
– Как балерина, говорю. Учёные подсчитали, что балерина приравнивается по нагрузке к косарю. Ты б у меня всех плисецких переплясала.
– Ну ты, Сашка, скажешь такое… – улыбается пустым ртом баба Лёля. – Тоже, балерина… – но самой сравнение нравится.
На просторе солнце и ветер быстро сгоняют росу. Скоро заиграла бронзовым блеском метличка.
– Ну что, баба Лёля, коси, коса, пока роса, роса долой – и мы домой. Пошли?
– Щас пойдём, Саша, щас, – обещает старуха. – Вот ещё до той яблоньки дойдём.
Вот и яблонька.
– Пошли, баба Лёля?
Солнце печёт, в тягость косьба, хочется в речку прыгнуть.
– Да ты иди, Сашка, иди, а я щас. Вот тут по вишнечку пройду. По вишнечку в тенёчке травка мягкая, и без росы косится.
«Вжик, вжик, вжик…» – разве ж оставишь старуху. «Рипь, рипь», – попискивает у меня рассохшаяся ручка.
– Ты б салом её смазал, что она у тебя южжит, как телега, – посмеивается баба Лёля. Ей ещё до шуток.
Сенокосы здесь вольные, коси что хочешь, а баба Лёля за метличку берётся.
– Баба Лёля, давай пырей валить.
– Пыреи подождут, а метличка ещё неделю перестоит и пропала.
– Так покосят же пыреи за неделю!
– Ну, покосят, так что ж – всё не захватишь.
– Далась тебе эта метличка, – ворчу я. – На пыреях и руки б свежие были, и сена б навалили…
– Так пропадёт же метличка, – детским растерянным взглядом смотрит на меня старуха.
– Баба Лёля, тебя надо в Красную книгу занести.
– Это чего?
– Единственный экземпляр в своём роде. Не дай Бог помрёшь – больше таких не сыщешь.
Она у меня на самом деле чудачка. Косит-косит, потом станет. Цветок какой-нибудь попадётся, давай его обкашивать, да траву вокруг обирать.
– Баба Лёля, ты не женьшень нашла?
– Да нешто у нас он водится? Цветок… пусть себе…
Не успею я как следует накупаться – баба Лёля с вилами бежит.
– Ты чего, баба Лёля?
– Вон марь наплывает, не дай Бог дождь, – ворошить надо.
– Это марь от жары. Не будет дождя, – заверяю я.
– Ну не будет, и слава Богу, а пойдёт – не завернёшь. Он всегда, скоко помню, ни тогда, когда просют, а когда косят.
Своё поворошим, только домой правиться – чьи-то пыреи лежат, не ворошённые, снизу уж подпревать начали. Баба Лёля давай их ворошить.
– Баба Лёля – это ж не наше.