Александр Можаев – Судный день (страница 14)
– Что ж, что не наше – пропадёт.
Хозяин застанет:
– Ты чего тут делаешь, бабка? Чего влезла в чужое?
– Так пропадёт…
– Тебе-то что до этого?
– Жалко, сгинет.
Недалече от нас мужики. До обеда косят, потом сядут в холодке, бабы ворошат – они выпивают.
– Надо ж какое здоровье! – восхищается баба Лёля. – Я после таких трудов и есть не могу, не то что пить…
– Пить, бабка, не есть – жевать не надо, – смеются мужики.
Вечером чуть живой сижу за столом. Баба Лёля кормит меня молодой картошкой и тёплым молоком.
– И охота тебе, баба Лёля, колотиться с этой коровой? Продала б её и отдыхала.
– Как же, ты ж вот приехал…
– Что ж… недельку побуду… Мог бы и у соседей купить.
– Да я уж и не могу, чтоб не мордоваться, – признается старуха. – Уморился?
– Да ну. Так…
– Вот такая история, – веселеют глаза старухи. – Идёт молодой казак сено косить, а старый на арбе с возом едет. «А ну, дед, прими с дороги, а то щас перепряну». Возвращается под вечер с косьбы – старый верёвки по дороге разложил. «Дед, убери верёвки, не переступлю».
– Это про меня, – усмехаюсь я.
– Укладайся, Сашка, пораньше, – советует старуха. – Завтра сызнова чуть свет подниматься…
Пройдёт отпуск, но ещё долго будут ломить натруженные руки, а отойдёт новая Троица, прижарит июньское солнце, и меня снова потянет в далекий мой край, к бабе Лёле, где на старой грушине висит, дожидаясь меня, коса.
– Поеду к своей балерине, – говорю я.
– Зачем тебе это сено?.. – ворчит жена.
– Как же, там бабка совсем загнётся.
– Загнётся… она ещё троих, как ты, загнёт. Отдохнул бы, балерун.
– Вот и отдохну там…
Не так давно, когда я готовился в дорогу, мне сообщили, что баба Лёля умерла. «Надо ж такое придумать, совсем не болела, утром еще косила, а вечером померла».
Я приезжаю в хутор, отбиваю бабкину косу и иду косить.
«Вжик, вжик, вжик», – ложится в валки трава.
– Кому косишь, Саня, корову завёл? – весело окликают меня.
– Так просто кошу, никому… Может завтра и не придётся уж. Если хотите – забирайте.
«Чудненький, в бабку, видать, пошёл», – говорят про меня в хуторе. А мне радостно.
Людка солдатка
На Троицу украшенный цветами и травами храм преображается и кажется светлей и просторней. По-особому пахнет ладан и разбросанный по полу шалфей. Когда-то в храм приходило столько народу, что не могли в нём вместиться. Многие стояли в притворе. Сейчас же, несмотря на престольный праздник, в храме не многолюдно – десятка полтора женщин да старуха с осиротевшим мальчиком.
В левом крыле храма, под иконой Великомученицы Параскевы Пятницы, склонив голову, стоит Людка. Губы её едва шевелятся, голоса не слышно: то ли шепчет молитву, то ли подпевает хору: «Господи помилуй».
Людку, по мужниной памяти, в хуторе звали Солдаткой. С этим именем все так свыклись, что настоящую фамилию давно позабыли. Её мужа, Лёшку, с детства звали Солдатом, и с чего пошло это прозвище, никто уж и не припомнит, наверное, из-за упёртого характера – нигде никому не уступит, стоит на своём. В 2014-м ушёл Солдат в ополчение. При штурме Дебальцево, не оглядываясь, попёр напролом, в снегу не заметил мину…
Людке о случившемся сообщил кум Николай, который всё видел. Та подхватилась – давай пробираться в Луганск, там в госпитале лежал её Солдат. ВСУшники на блокпосту не пускали, да дурная баба через минные поля дунула. Повезло дуре – проскочила. Вечером уже в госпитале.
Лежит Солдат на серой простыне, нос на пожелтевшем лице заострился, нечёсаные волосы всклокочены, невидящим взглядом смотрит в обшарпанный потолок.
Села Людка на стульчик, целует заросшие многодневной щетиной щёки, расправляет свалявшийся чуб. Наконец заметил, улыбнулся натужно, тронул холодными пальцами её руку.
– Солдату по хрену мороз… Прорвёмся… – сказал свою извечную присказку.
Обнадёжил, а сам возьми да и помри в ту же ночь.
Хутора, до самой Станицы занятые украинскими войсками, быстро опустели. Разбегался народ, кто в Луганск, кто в Россию. Осталась Людка в оккупации с двумя детьми. Старшенький Витька, едва поднялся на ноги, не стал дожидаться, когда его заберут в ВСУ, вслед за другими тайными тропами пробрался в Луганск. Солдатская кровь взяла своё – вступил в ополчение. Младшему Юрке двенадцатый год, с ним далеко не убежишь. Парня поднимать нужно, а работы у Людки нет, одна лишь надежда на домашнее хозяйство да на свои руки. Вечерами перебирает Людка Солдатову одёжу, благо с былых благополучных времён её немало накопилось. Из большого меньшее скроить нетрудно, перешивает на Юрку, чтоб тому было в чём в школу ходить. Так и выживали.
Восемь лет Людка с Витькой не виделись. Одна радость услышать по телефону голос его.
– Как ты там, сыночек?
– Всё нормально, – отвечает.
Голос бодрый, весёлый и на душе у Людки хорошо. Если голос глух и не твёрд, Людка знает, что-то не так.
– Как ты?
– Пойдёт…
Если «пойдёт», значит туговато, но о проблемах своих не скажет ни слова – весь в батю Солдата.
– Вы там, мамка, с Юркой не засиживайтесь, ему вот-вот восемнадцать – заберут в ВСУ…
– Куда же нам деться? Куда не кинь – всё перекрыто, поминировано… И дом бросить страшно. Не успел выехать – сепаратист. Всё растащат. Вон кума Николая семейство выехали – дом до самой земли разобрали…
– Нужно думать…
– Да уж думала-передумала…
Пока думали-гадали, забрали Юрку прямо с огорода, где он картоху капал, в украинскую армию. Подъехали на машине.
– Ну-ка, ходь сюды.
– Чего?
– Чёго-чёго… Сидай в машину, поихалы.
– Куда?
– Родину вид маскалей защищаты…
Людка было стала уговаривать, чтоб дали хоть денёк попрощаться.
– Знаемо ваш денёк… Через денёк приидимо – ищи-свищи. Нэ перший. Потим и собаками вашего Юрка не сыщешь…
Посадили в машину. Только Людка и видала его… А тут большая война…
Стоят братья по разные стороны, и чья пуля будет быстрей, неведомо никому. Роем летят снаряды и пули, а меж них Людкина душа витает. Плачет душа по обоим. Лишь себя клянёт Людка, что не смогла исхитриться и спрятать Юрку.
Пишет мать эсэмэски то одному, то другому:
«Витенька, не стреляй в Юрочку». «Юрочка, не стреляй в Витю…»
Вот Юрочка отвечает:
«Мама, если Витьку убьют, ты меня не вини, я в него не стреляю…»