Александр Миронов – Настрой. Книга третья (страница 2)
А бутылка, которая стояла на столе, что только что утратила интерес публики, оказалась в руке Вали-большой, и ещё две пары глаз стали просвечивать её насквозь.
– Семьдесят первый год что ли, или седьмой?.. – прочитала тётя Катя.
– Точно! – подтвердила Большая, – и четвёртый квартал!
– Да я тебе таких наклеек сама сколько хочешь и с чем хочешь, нарисую и наклею, – с иронией заметила Маленькая. – На тот же самогон.
– Не-ет, наклейка давешняя, клеевая, с желтизной, – сказала тётя Таня. – Сейчас на липучках этикетки лепят, или на какой-то бесцветной синтетике.
– Я вот что предлагаю: давайте, опробуем! – предложила Галя, подмигнув Светлане.
Светлана пожала плечами, улыбнулась. Во-первых, ей, подруге, она отказать не могла, уважала, хорошая подружка. Во-вторых – почувствовала облегчение, кажется, подарок не такая уж "лажа", как сказала Маленькая.
– А вдруг это метиловый? – с испугом спросила Маленькая.
– Ну вот, на тебе и опробуем, – сказала Большая.
Посыпались шутки, остроты, за которыми чувствовалась напряжённость, и в то же время какой-то азарт, как будто бы спиртовый эфир испарялся через стекло и щекотал обоняние, охмелял. Заманивала дата продукта, теперь казавшаяся древней, как долголетней выдержки вино.
– А чем закусывать? Закусывать нечем! – воскликнула опять Маленькая.
– У меня конфетка есть, – сказала Большая. – По такому случаю оторву от себя для тебя. – И тут же повернулась к Клавдии Семёновне. – Эй, Семёновна, гони колбаску, свой выставочный экземпляр. Клади на стол.
– Сейчас мы его оприходуем, – поддакнула Маленькая.
– Ага, счаз-з... Открывайте рот ширше.
– Не ширше, а ширее! Девки, первая стопка Семёновне!
Оказалось, "катанку" уже забыли. Как её и открывают. Валя-Большая сунула горлышко в рот, начала грызть металлическую укупорку зубами. Но что-то неудачно, зуб повредила, заойкала и сплюнула в мусорное ведро у двери.
Галя достала хлебный ножик и начала поддевать крышку из-под низа. Дважды нож срывался; от первого раза тётя Катя успела отдёрнуть свой любопытный глаз, и все разом отстранились от Галины.
Но необъяснимая сила уже объединяла их, связывала нервной нитью; их – не пьяниц и даже не страдающих алкогольной зависимостью. Все в волнующей тишине следили за тем, как нож, скребя по стеклу, срывал с горлышка укупорку.
Выплеснуть Галя всё же выплеснула, но немного. Никто не пожалел о тех каплях.
И запах теперь спиртовый, резкий и дурманящий ударил по обонянию уже по-настоящему. И девчата, или девоньки, как они сами себя называли, взглотнули слюнки.
А хороший нос за
На Батраке и Аврале первые две порции и опробовали. Грузчики дёрнули по треть стакана и задохнулись. Глаза у Аврала выкатились и заслезились. У Батрака нос почему-то посинел, а щеки, наоборот, побелели. И тоже слезу вышибло.
•
Воды!
–
Хрипло выдавил он.
Первым пришёл в себя Аврал:
•
О-хо-хо... Сильна Советская власть, по крепости чую. Вот это вешшч!.. – занюхал он кулаком. А
Батрак заикал.
Для уверенности дали ещё столько же Замку, и всех троих выставили за двери. Для дегустации хватит, а то самим не достанется.
С этого и началось.
Спирт пили все: кто, разбавляя водой, кто, ею запивая. Под сурдинку пошла и колбаска Семёновны, вначале один конец, потом и до другого дошла очередь.
После второго захода Клавдия Семёновна вспомнила, что раньше, как ей кажется, когда появился Знак Качества, то его лепили на всё подряд; и на спиртное, и на табаки, и на колбасу, и на яйца. И от такого замечания, от радости – что спирт всамделишный! – с Семёновной стали обниматься, целоваться, признаваться ей в любви, почти как к родной матери. Особенно счастливая обладательница презента со Знаком Качества.
Спирт как будто бы отключил от реальной жизни. То, что до этого на душе лежало грузом, болело, томило, считалось неразрешимым – теперь пошло как будто бы по гладенькой дорожке, то есть с хмельной бесшабашностью. По крайней мере, у Светланы вначале.
И-эх, ма!.. Играй, душа! Много ли человеку надо... Радуйся жизни…
Последний тост был за Советскую власть.
– Я при ней родилась! Я при ней росла! Я на неё обиды не имею, вот! Кому она помешала? – говорила Клавдия Семёновна, чуть не плача, и ей с жаром поддакивали тётя Таня и тётя Катя, которые были лет на десять моложе её.
– Она нас не обижала, ик!
– Спирт со Знаком Качества могла пить, когда захочу, а не «Рояль», зачуханный...
– И колбасу тоже. Ик!
– Не-ет, за Советскую власть, девоньки, надо выпить. Обязательна! Ик! Помянуть…
– И за Знак К-качества! – поддержала Галя, и Светлана с ней чокнулась.
Клавдия Семёновна, тётя Таня и тётя Катя – стоя. Света хотела тоже подняться, да с первого раза зад не смогла оторвать от стула, отяжелел. Выпили кто, как мог, сидя, стоя.
За временем не наблюдали, счастливые...
Светлана помнила, как ругались между собой обе Вали. Плакала отчего-то сама, её уговаривали. Она стонала:
– Ах, кавалеров мне вполне хватает, да нет любви хорошей у меня...
Ушли поздно. Только от морозца и от долгой ходьбы пришли как будто бы в себя. Шли, минуя мехзавод, через дачи. Кто-то из девчат предложил проветриться: охренели вконец. Шли по заснеженной дороге с песнями, лёгкие вентилировали.
Посёлок всё ещё в новогоднем наряде, в огнях, ёлка, стоящая во дворе микрорайона, переливалась огнями. Возле неё слышались голоса детей, они катались с горки, кружились на горизонтальной карусели, качались на качелях.
Всем было на удивление хорошо. И жизнь теперешняя нервная, и эта затянувшаяся Перестройка не были такими пессимистическими.
И не хотелось расставаться. Они в эту минуту друг без дружки, казалось, жить не могли.
Галина предложила, держа под руки Светлану и Клавдию Семёновну:
– А что, девоньки, айда ко мне, а? Дети на каникулах, мой Вавилон сегодня увёз их к маме в Обнинск. Вернётся только завтра вечером. Посидим, попоём, поплачем вдоволь, а? Ведь Рождество!
После недолгого голосования предложение было принято. По пути в "Репке" прихватили ещё пару бутылок вина, в складчину, одалживая друг у друга.
Тётя Таня и тётя Катя нажарили картошки на скорую руку. Клавдия Семёновна наладила винегрет из квашеной капусты, из горошка, лука. Галина, добрая душа, всё на стол выставила, в том числе – грамм триста варёной колбасы из холодильника.
Светлана сервировала стол в большой комнате-зале, хозяйке помогала.
Обе Вали сидели в зале, хохотали над Виценто и Хулио, стонавшие с экрана телевизора который год. Их отчего-то изводил хохот, смех беспричинный, почти на грани истерики.
После первой же рюмки Светлане стало плохо: смешала спирт с вином, дурочка. Даже еда не пошла.
Она встала и, покачиваясь, придерживаясь за стенку, побрела в ванную. Сзади раздавались голоса, песни, но всё это стало вдруг отдалённым, неинтересным. Хотелось уединения, одиночества, распирали слезы. Хотелось поплакаться на свою сложную жизнь. Теперь она стала казаться именно такой – беспросветной, безрадостной, одинокой после развода с Колькой, мужем. Скрутился парень, под крутого закосил в эти смутные времена...
Ванная была небольшой, и сама ванна – продолговатое полутораметровое, эмалированное корыто – стояла наполненная водой. Светлана наклонилась над ванной, ополоснула лицо. Вода зарябила, смешивая какие-то тени в ней или создавая их.
Вода прохладная, приятная, и захотелось войти в неё, полежать в ней.
Светлана не стала противиться искушению. Она сбросила с себя одежды, и нагая встала в ванну, и с блаженством опустилась в воду. Вода была настояна до комнатной температуры, наверное, ещё с утра, возможно, для стирки. Да точно. Она же хотела стираться…
Бельё под боком помешало, не убрала, не дополоскала… Ладно, потом.
Светлана в полудремотном состоянии подвигала телом, устраивая его поудобнее.
Светлана заснула. Сколько пролежала в воде? Но, наверное, долго. Сослуживицы разошлись, а её не хватились. Видимо посчитав, что она ушла тихо, по-английски, не прощаясь.