Александр Мирлюнди – Изгнание Александроса (страница 9)
Мы отдыхаем после еды, и перед тем, как полететь в Афины, катаем Анна на старом баране Меме, который упрямится и громко блеет. Я представляю, как моему любимому Мему какой-то лис может перегрызть горло, обнимаю его, прижимаю к себе, и говорю, что никто его не тронет. А Чаро отказывается кататься на старом баране. Он даже лохматого Туко боится погладить. Дядя Димитрос с грустью говорит, что раньше Гости и знакомые Хранителей так зверей не боялись.
Не знаю, была ли у Анна женщина, которую он не отдавал на временное пользование, или ему всегда заменял ее Чаро, или они были как дядя Димитрос с Вини. В допотопные времена людей с подобными влечениями, не глядя на личные качества, многие приравнивали к нехорошим людям.
Они называли их «видорами» толи «мидорами».
На севере торжественно поднимается из воды Парнис. На северо-западе Эгалео, Пенделекон на севере-востоке, и Илитос на востоке.
Мы сидели на палубе приземлившегося на воду геликоптера и медленно плыли над Афинами. Плыли над Переем, плыли над Глифадой, плыли над Тислой, над Омонией с Синтагмой, над Монастираки и Колонаки. Над домиками с плоскими крышами, храмами, стадионом, церквями с синими куполами, над статуями копьеметателей и прекрасных женщин с обнаженными грудями. Над запутанными улицами, по которым когда-то давно ходили солдаты в железных панцирях, лаяли собаки с пыльной шерстью, спорили философы, ходили монахи с корзинами винограда, а ночной порой крались повстанцы, добивающиеся независимости своей страны.
Мышцы наши гудели. Мы несколько часов плавали в «подводных выдрах», совершая экскурсию для наших друзей по подводному городу. Анн вонзил белый пластиковый нож в арбуз. Тот ласково захрустел и дал трещину по всем своему черно-зеленому полосатому телу. По палубе потек сок. Анн сделал небольшое усилие руками, и арбуз раскрылся, словно утренний цветок, обнажив свое темно-розовое нутро, в каждой грануле которого, наполненной ароматной жидкостью, отразилось солнце. Воздух жаркий и густой, что кажется, положишь на него арбузный ломтик, и он медленно полетит, чуть покачиваясь, к чайкам, летающим, смешно свесив лапки, и переругивающемся между собой на своем гортанном языке. Мы огибаем Ликавитос, и вот оно, один из чудеснейших пейзажей на Земле и во всей Вселенной-Акрополь! Прекрасная золотая коврига пшеничного хлеба с поднявшейся затвердевшей коркой в виде Парфенона плыла по волнам! Я говорю Чаро и Анну, что все колонны Парфенона наклонены по-разному, и только благодаря строгим законам оптической коррекции выглядят идеально. Они недоверчиво смотрят на меня, не пошутил ли, но дядя подтверждает мои слова. Чаро и Анн удивленно мотают головами, и обнимают меня, приговаривая: откуда ты так много знаешь, мальчик!?
Когда сядет солнце, в подводных кофейнях Плаки загорятся огоньки, и освященный Парфенон полетит оранжевым кораблем в ночи, и в Одеоне Геродота Аттика, что на южном склоне Акрополя, состоится концерт Лондонского Симфонического Оркестра музыкантов из Денвера. Концерт, в котором будут принимать участие и Анн с Чаро. Но до него еще далеко. Чаро, копавшийся в сюэкле, и перебиравший пальцами разноцветные цифры, какие-то здания и голографических людей, присвистнул. Оказывается, также приехали и денверские Реконструкторы, и скоро в одной из церквей состоится Реконструкция допотопной церковной службы.
– День Денвера в Афинах! – гордо произносит Чаро.
Мы все хотим пойти смотреть Реконструкторов Денвера. Точнее, все, кроме одного.
– Ты же верующий, Вини! – просит Чаро.-Кто нам объяснять все будет? Да и как мы без тебя?
– А не захочет, – Анн сомкнул сзади руки на груди Вини и поднял его, – силой возьмем, как в допотопные времена.
Реконструкторы тоже в чем-то являются хранителями, с кропотливой точностью воспроизводящие некоторые обряды, церемонии, и обычаи допотопных лет. Они даже воспроизводят сценки из старых книг. Это интересно. Но скучно. Я видел это в театрах, больших зданиях-коробках с рядами стульев. Реконструкторы обычно берут несколько сценок, ходят по деревянным помостам, и неестественными голосами говорят: «Добрый день!», «Добрый вечер!», «А что вы сегодня ели?». В детстве меня водили в один театр на Реконструкцию допотопного представления для детей. Между синими досками с закругленными верхними краями, обозначавших волны, катился на колесиках плот. На нем один сильно-темнокожий Реконструктор кричал светло-темнокожему поменьше: «Масса Гек! Масса Гек! Дом плывет, дом!». И из-за так называемых кулис, кусков ткани по бокам сцены, «выплывал» наклоненный набок дом с треугольной крышей и кривым окном. Что обозначала это Реконструкция, я так и не понял. Работа Реконструкторов не имеет отношения к современным людям из сериалов, в которых человек живёт своей жизнью, и позволяет эту жизнь показывать другим людям. Реконструкторы же могут в течении дня, допустим, быть несколькими людьми. Например, днем изображать в Реконструкции допотопного человека, а вечером принимать участии в точной Реконструкции какого-нибудь обряда, ходить по городу, бьют в барабан, и танцевать. Но Реконструкторы, в отличие от Хранителей, не живут в тех-же условиях, что жили раньше, и не являются носителями Языка.
Мы подходим к Церкви Святой Троицы невдалеке от Афинской Агоры. Чаро спрашивает, что такое Троица. Дядя путано говорит, что троица это единица. В одном трое. Мы не понимаем, как это три могут равняться одному, а одно трем?
– О, Вини, – деланно вздыхает Анн, – темнишь ты что-то! Правильно педагоги нам с детства говорят, что любить верующих надо, а вот слушать-нет!
Вини махает на Анна рукой, и прикусывает нижнюю губу.
– Вспыльчивость, Вини, -смеется Чаро, -есть один из признаков допотопного атавизма!
Возле входа в церковь нас встречает женщина в черном закрытом плаще, накидке, переходящим в закрывающий голову колпак, с белым орнаментом в виде креста и надписей. На груди у женщины также свисало какое-то подобие фартука, с таким-же орнаментом и крестами, из-под которых выглядывали, вылупив черные пятна-глазницы, черепа. Женщина весело приплясывала, и что-то напевала. «Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертн..» – прочитал я прячущуюся в складках надпись. Женщина радостно нас приветствовала, и, узнав Чаро и Анна, бросилась с ними обниматься.
– Родные мои, – быстро-быстро говорила женщина в черном плаще, – я уже соскучилась! А вы вечером? Я знаю! Придем-придем! А вы потом куда? Мы карнавалить в Южную! Тут такие пляжи! Мы, кто без детишек, сразу на нудистские! Голышечкой, голышечкой-и в волны!
– Ах ты, лампомпонья, – Анн громко хлопнул ладонью женщине ниже спины, – скоро плавники отрастут!
Нас представили женщине-Реконструкторше.
– Лама, – представилась женщина, и тут-же снова перешла на скороговорку, -а почему у мальчика такая странная одежда?! Историческая национальная одежда! Так до сих пор ходят? Неужели? Я думала, вы из Реконструкторов! Из Хранителей?! Домотканая? Вручную? Дайте, дайте мне потрогать ее! Как, вы тоже Хранитель? А почему без такой одежды? Не соткали? Как интересно!
Не переставая говорить, поправляя капюшон, который то и дело падал ей на глаза и закрывал их, женщина провела нас внутрь помещения церкви.
– Да заткните наконец, вы эту схимонахиню! – с каким-то прям хрипом цедит сквозь зубы Вини, и делает жест, свойственный верующим: собрав пучком три пальца, проводит параллельно своему телу вертикальную полосу в воздухе, а затем перпендикулярно горизонтальную.
В церкви пахло чем-то густым и вкусным, чем не пахло раньше. Я много раз был в подобных церквях и храмах, но Реконструкцию обряда посещаю первый раз. В центре церкви стояло человек двадцать, пришедших понаблюдать за древней церемонией, и несколько Реконструкторов в черных плащах, как у Ламы, но в шапочках. Все они, подобно Вини, делали тот же самый жест, проведя щепотью от лба до живота, и от правого плеча к левому, и кланялись обходившему по кругу церковь человеку в черном с большой бородой и каким-то цилиндрическим предметом на голове. За ним стоял большой крест, обтянутый материей. Я видел такие раньше. Более того, я прекрасно знал, что скрывает ткань. Мне ли не знать, сыну Хранителя. За ней было спрятана скульптурная композиция или изображение человека, распятого на кресте. Его всегда закрывали тканью. Современному человеку не рекомендовалось смотреть на эти допотопные ужасы. Наблюдавшие за обрядом улыбались, и пытались подражать Реконструкторам жестами и кланялись в сторону человека с цилиндром на голове. У того в руке был странный дымящийся предмет на длинных цепочках, который Реконструктор регулярно подбрасывал в воздух, произнося при этом нечленораздельно какие-то слова. Увидев Чаро и Анна, он поприветствовал их поднятой кверху рукой, затем подмигнул им, улыбнулся, и что-то звучно пропел.
– Подойди к священнику, мальчик, -прошептала мне Лама, указав на Реконструктора, стоявшего сбоку, – и скажи ему, что нехорошего ты совершил в последнее время. И он простит тебе это.
Я подошел. Реконструктор, также в черном и с бородой знаком попросил подойти меня еще ближе, вплотную к нему и к высокому столику, на котором лежала книга в металлическом резном переплете и крест.