Александр Мирлюнди – Изгнание Александроса (страница 8)
– Неправда это все, мальчик мой! – Вини перебивает меня. – Никакая не возвышенная. Чем Рейнеке-Лис хуже какого-нибудь Одиссеуса или этих языческих божков, которые только и знают, что сеют преступления, распри и прочие мерзости?
«Божков» сказал с таким нажимом, будто они лично чем-то очень обидели Вини. Мне неприятно. Мне обидно за умницу Одиссеуса, которого так просто сравняли с этим ужасным лисом.
Дядя, до этого молча слушающий наш разговор, кладет мне руку на плечо и просит никому не говорить о произошедшим сегодня утром. Дядя всё время боится, что ко мне могут приставить Личного Учителя, учитывая мою восприимчивость, эмоциональность и импульсивность. А ещё своеволие. Я несколько раз видел детей и подростков моего возраста, сопровождаемыми этими улыбающимися людьми в сине-белых одеждах. Учителя Высокой Любви и Морали, как их чаще всего называют. Многие мечтают о них. Но не я. Наклонив голову и коснувшись щекой тыльной стороны дядиной ладони, я говорю, что, конечно же, об этом никто не узнает, кроме меня, дяди, и Вини. Дядя облегченно выдыхает. Он всегда переживает по пустякам.
– Конечно же, никто об этом не узнает, -повторяю я, закрываю глаза и медленно добавляю, – но вы, конечно, понимаете, что никакой Рейнеке-Лис не отвадит меня от углового стеллажа!?
Вини смеется и говорит, что они вырастили настоящего древнего грека, просящего услугу за услугу. Дядя Димитрос что-то гудит о том, что настоящая любовь и дружба должны быть бескорыстными. На связь выходят родители. Дядя с Вини говорят, что прилетают их знакомые из Денвера, и они хотели провести день в Афинах, и очень будут рады, если я составлю им компанию.
Сидим в тени смоковницы. Скоро будет жарко. Пока Вини делает невдалеке на открытом очаге полноценную еду, мы перекусываем и макаем вчерашние лепешки в оливковое масло. Тычем блестящие надкусы помидоров в крупные, словно мелкие камешки, кристаллики соли. Вытираем мандариновый сок с подбородков. Пальцы будут липкими, если их не помыть. Я срываю с дерева несколько смокв и протягиваю их Анну и Чаро, темнокожей паре, с которыми я только что познакомился. Они, закрыв глаза, медленно едят их и урчат от удовольствия.
– Значит, тоже Хранитель? – спрашивает меня Чаро с набитым ртом, и, не дожевав, запускает руку в блюдо с маслинами, берет сразу несколько штук в кулак и отправляет их себе в рот.– Мы тоже, в некотором роде, Хранители. Музыкальные. Любишь музыку?
– Конечно же люблю! Отец играет на бузуки, я похуже. Но по гармоничному музицированию на термовоксе я был…
– Не упоминай при нас термовокс! – с улыбкой обрывает меня Анн.
– Мы-Музыканты! – гордо говорит Чаро. – И не просто Музыканты, а Музыканты Лондонского Симфонического оркестра.
– На Земле Лондона нет, – подхватывает Чаро, – а Лондонский Оркестр есть! Хвала Природе за ее парадоксальность!
Дядя сказал, что его несчастные уши сморщатся, услышав эту историю в тысячный раз, и пошел помогать Вини, а Чаро и Анн, перебивая друг друга и быстро жестикулируя, поделились со мной следующей историей.
В общем, слово «орхестра», круглая площадка Эпидавра, и других театров, со временем трансформировалось в слово «орхестра», или оркестр, которым стали называть определенное количество музыкантов, играющих на разных музыкальных инструментах. Он был организован еще в допотопные времена в Лондоне, в одном из самых больших и главных городов допотопного мира. Оркестр ездил и летал по всей Земле, и дарил свое искусство людям разных континентов. (Точнее, не дарил, а люди платили за встречу с оркестром «деньги»). И когда случилось то страшное мгновение, разделившее допотопное время от нашего, когда снаряд под названием бомба упал на стыке тектонических плит, Лондонский оркестр как раз выступал перед публикой в Денвере. (Ничего удивительного в том, что он гастролировал на враждебной стороне, не было. Даже капитаны враждующих стран делали друг другу подарки). Началось сильное землетрясение, но Оркестр выступал под открытым небом, поэтому никто из его членов не пострадал. Потоп до Денвера не добрался, он находится высоко в горах, в миле над уровнем моря. Но потом пришли эпидемия, мор, голод. Оркестр держался как одно целое, помогая друг другу. Они удивительным образом сохранили свои инструменты. Они нашли других Музыкантов на места погибших коллег. И снова стали полноценным Оркестром. И они решили называться Лондонским Симфоническим Оркестром в честь родного города, который находился под водой и был разрушен до такой степени, что восстановлению не подлежал. Сначала умерших Музыкантов стали заменять их дети, которым родители передавали мастерство, затем стали учить детей со стороны, потом организовалось целое училище для Музыкантов, затем возникло целое отделение для людей, изготовляющих инструменты. Они и сейчас, спустя много веков, по традиции изготовляют инструменты собственноручно. Ну почти собственноручно. Училище их маленькое и узкопрофессиональное, но почетное и нежно любимое. В нем есть также отделение для Реконструкторов. А Оркестр-самый крупный, исполняющий музыку допотопных композиторов на допотопных инструментах. Есть ещё в Москве оркестр, но он намного меньше. Сегодня у денверцев вечером концерт в Афинах. Чаро играет на очень большом инструменте контрабас, а Анн на флейте. Анн кричит, что сейчас покажет это «маленькое чудо». Бежит к геликоптеру, и возвращается, аккуратно держа в руках продолговатый футляр. И тут раздаётся совсем другой оркестр.
Оркестр ароматов. И его музыка забивает всякую другую. Гордо, с несколькими большими плоскими тарелками к нам идут дядя и Вини. Оооо!!! Эта нежно-коричневая ципура с распахнутыми жабрами, похожими на открытый смеющийся рот, еще недавно плавающая в море, приготовленная Вини на решетке со светлыми надрезами по бокам, в которые вставлены кружки лимона. Этот удивительный и скворчащий жареный сыр халлуми с зелеными пятнами мяты на желтых спинках. Лепешки, только что снятые со стенок очага. Ну и, конечно, куда без нее, скордалия. Мятый картофель с чесноком и йогуртом, заправленный оливковым маслом. Некоторое время мы молча поглощены этой чудесной пищей, не имеющей ничего общего с витаминизированными таблетками и энергетическим мармеладом.
– О, боги! – внезапно кричит Анн, раскинув руки, запрокинув голову и щурясь от лучей солнца, пробивавших крону. – Почто вы терпите этих недостойных сынов Эллады, не додумавшихся преподнести к этой божественной пище дара лозы виноградной, освежающей в горячий полдень?!
– А как-же концерт, Анн? – спрашивает Вини.
– Вини, вдохновение в таких же дружеских отношениях оно с этой пьянящей ягодой, – смеется Анн, – в каких и мы с тобой!
Я бегу к роднику, и через некоторое время я возвращаюсь с полным деревянным ведром душистой, ломящей зубы ледяной воды. Из подвала выходит дядя, торжественно держа в руках маленькую амфору, закупоренную так, как закупоривали за тысячи лет до Потопа. Переливаем вино в прозрачный кувшин, затем добавляем воду из родника, и воду немного отстоявшуюся, потеплее. Если на такой жаре пить чересчур холодное, то от перепада температур быстро наступит усталость и захочется спать.
Желтоватый волшебный напиток смешивается с водой, пронзается лучами солнца, и сам становится солнцем. Горячим солнцем Эллады.
– Я в твои семнадцать лет, – дядя сильно разбавляет мне вино водой, – вообще не знал о существовании этого напитка.
Стукаемся глиняными стаканами, говорим тосты, и пьём вино небольшими глотками. Первый тост, по традиции, за ближнего своего, второй тост за любовь к ближнему, третий-за общую любовь.
Я ловлю на себе взгляды Анна и Чаро. Во взглядах интерес. Мне приятно. Мне очень приятно, что я привлекаю внимание. Они что-то спрашивают дядю на ухо, дядя смеется и кивает, и просит меня рассказать о себе и почитать что-нибудь из древних греков.
Я читаю стихи. Чаро и Анн хлопают и кричат «Браво!».
Вини это не нравится почему-то, а мы сидим веселые, сытые, и довольные.
– Всегда удивлялся, что хорошая пища и питье отодвигают музыку, – Анн развалился на плетеном кресле, и стал открывать футляр, про который все забыли, и достал оттуда металлическую трубочку с дырочками и рычажками. Поднес трубочку к лицу, вцепился в нее губами, внезапно щеки Анна надулись, пальцы быстро и ловко, словно водомерки, стали бегать по металлическому длинному телу этого предмета, из которого внезапно вырвалась музыка. Музыка! И эта музыка была какая-то более живая, в отличии от музыки термовокса. Эта музыка дышала. Именно дышала, хотя бы от дыхания Анна.
– Дудочка! – восторженно прокричал я, подпрыгнув от восторга.-Дудочка!
– Это ты дудочка! – внезапно сказал Анн очень серьезно. – А это флейта.
Я прошу попробовать и мне подуть в трубочку.
– Флейта как любимая женщина, – мягко отказывает Анн, – на временное пользование не отдается. Хотя, вот, пожалуй, репетиционную. Только осторожно. Губы вытри. И не испачкай.
Анн достает из футляра еще одну трубочку-флейту, из пластика, попроще, поменьше, и с не таким большим количеством дырочек, как на первой.
Я беру, дую в нее, пытаюсь затыкать пальцами дырочки. Из флейты выходят некрасивые, куцые, неприятные звуки, даже не верится, что этот прекрасный предмет способен настолько резать слух. Все смеются, а Анн забирает у меня флейту и говорит, что игре на ней надо учиться годами.