Александр Мирлюнди – Изгнание Александроса (страница 10)

– Вы знаете особенности обряда?

– Да. Я часто не слушаюсь родителей. А еще причинил некоторые проблемы дяде и его другу сегодня утром! – улыбнулся я.

– Это очень плохо! – очень серьезно сказал реконструктор.

Затем попросил наклониться, и накрыл мне голову куском вышитой толстой ткани, висевшей на его шее.

– Как ваше имя?

– Александрос!

– Господь и Бог наш, Ис… (неразборчиво) … простит ти чадо Александроса… (неразборчиво) … разрешаю тя… (неразборчиво) … Отца и Сына, и Святаго Духа…инь.

– Слушайся родителей, сын мой, -сказал человек, прислоняя к моим губам книгу и крест, -и не причиняй проблем дяде и его другу.

Когда я подошел к своим, недоумевая, какой я сын этому Реконструктору, человек с дымящимся предметом зашел в центральные дверцы, и закрыл их. Оттуда доносился его протяжный голос.

– Отца и Сына и Святаго Духа! -снова донеслось до меня.

«Отца и Сына, и Святаго Духа!» -проговорил я про себя, глядя на картину, висевшую по центру над воротцами: три молодых человека со светлыми шарами на головах в просторных зелено-синих одеждах, сидят за столиком на фоне гор и деревца. Но на столе почему-то одна чаша. Почему юношей трое, а чаша одна? И тут-же вспоминаю путанные слова Вини: трое в одном, трое в единице. Церковь Святой Троицы. Наверное, эти трое и есть единица и Святая Троица. Внезапно что-то случилось. Буквально все изменилось вокруг и стало по-другому. И желто-коричневые пластиковые доски с изображениями древних допотопных людей, стоявшие передо мной стеной, вдруг будто ожили и пристально стали за мной наблюдать. Я не понимаю, что случилось… Поют! Да, поют! Но как поют! Разве так можно петь?! Замечаю наверху, на балконе, небольшую толпу людей, поющие все вместе, поглядывая в сюэкли, и не сбивающиеся. Их пение контролировал человек с плавно размахивающими руками, и все, словно послушный живой термовокс, летят своим пением вслед за его пассами и жестами! Несколько человек, словно заколдованные, как и я, слушают их. Остальные переговариваются, шутят и что-то показывают друг другу в сюэклях. Лама что-то увлеченно рассказывает, а дядя, Чаро, и Анн слушают ее и время от времени смеются. Замечаю, что Вини среди них нет. А меня все будто приподнимает и приподнимает даже без «летучей мыши» в этом густом и ароматном воздухе, в этих стенах с золотыми отливами, с этими смотрящими на меня добрыми людьми с пластиковых досок к картине трех юношей с кругами вокруг голов, опустивших головы над чашей.

Открываются дверцы, и выходит Реконструктор, держа в руках большую чашу, накрытую красным большим платком. Рядом с ним другой Реконструктор, который прощал мне мое недостойное поведение. Пение замолкает.

– Твоя от Твоих! – закричал Реконструктор, подняв чашу над головой.

Лама быстро объясняет всем, что смысл обряда-символическое вкушение божества, который, как думали в допотопные времена, сотворил наш мир, и весело предлагает принять в нем участие. Большинство смеются, и качают головами, и лишь несколько человек, в том числе и я, подходят к Реконструкторам. Я открываю рот, и человек в черном, которого Лама называла священником, длинной резной палочкой с малюсенькой ложечкой на конце причерпнул что-то в чаше, и положил мне на язык кашицу. Похоже, витаминизированная лепешка, размоченная в виноградном соке. Другой священник в это время в это время держал красный платок под моим подбородком, а после того, как я проглотил кашицу, вытер им мне губы.

– Имя? -снова спросил меня человек в черном.

– Александрос.

– … (неразборчиво) … рабу Твоему Алексанросу… (неразборчиво) …Отца И Сына, и Святого Духа…минь.

Отца и Сына, и Святого Духа.

Я отхожу. Лама гладит меня по плечу, и говорит, что я большой молодец.

Слажено певшие люди спустились, и стали вместе с остальными.

– Вставайте на колени, -затараторила Лама, – дальше по обряду основное прошение у божества.

Я, наверное, единственный, кто стал на колени вместе с Реконструкторами. Остальные наблюдающие недоуменно пожимали плечами и улыбались.

– Отче наш! Иже неси на бибиси… – снова слажено и красиво запели.

Рядом со мной стоявшая на коленях женщина Реконструктор в черном, уютно примостившись за спинами, глядя в сюэкль, успевала одновременно петь по какому-то греческому наречию, написанного английскими буквами, следить за рукой руководящего пением, и тут же объясняться знаками с человеком в космическом скафандре, чье голографическое изображение из сюэкля переминалось с ноги на ногу на ладони Реконструкторши. Человек улыбался и кивал в такт пению.

После прошения все встали, и человек с цилиндром на голове обратился ко всем присутствующим.

– Дорогие братья и сестры! – начал он, сделал паузу, и повторил. – Дорогие братья и сестры! Именно так обращались с этого места к своим прихожанам допотопные священники. Обращались к верующим, приходившим в этот храм. И среди нас встречаются верующие, которых мы так же любим, и которые нам не менее дороги, чем остальные люди. Более, мы любим ту веру, которой они придерживаются. Высокую, поэтическую веру в то, что жизнью управляет некий создатель, присутствующий незримо при каждом мгновении жизни, и уверенность, что после нашей с вами смерти нам предстоит новая, другая жизнь, более светлая и добрая. Чистая вера, присущая чистым людям. И как-бы нам не хотелось вместе с ними в это верить, мы должны признать, что в природе есть четыре сезона. Сезон рождения и юности. Сезон цветения и пика. Сезон стабильности и подвода итогов. Сезон увядания и смерти. И надо понимать, что только между этими двумя точками, рождением и умиранием, и проходит наша жизнь. Только между ними. И иметь мужество признать, что вера в какое-то божество и загробную жизнь есть только сладкая вакцина, которую человек хочет принять, и принимал от этих людей, которых мы вам показывали. От священников. Принять от невозможности думать о том, что когда-то для него не будет шелестеть ветер в рощах, не будут биться о берег волны, не будут смеяться дети, уйдут все жизненные радости. Навсегда уйдет сама жизнь и навсегда исчезнет он сам. Но не стоит думать, что допотопные люди, в том числе и эти священники, были немужественными людьми и всегда обманывали верующих, то и дело подогревая в них веру в загробную жизнь и некое божество. Нет, это неправда! Мы, Реконструкторы, не только слепо производим обряд, но и немного понимаем и изучаем то, о чем они говорили и что пытались донести. Так же, как и мы, эти священники часто говорили о любви к друг другу. Так-же как и современный человек понимали, что кроме любви и поклонению чему-то непонятному, всегда необходима и любовь к ближнему своему. Любовь, без которой ничего не бывает! Много веков назад люди стояли здесь и говорили: любите друг друга! И мы вам говорим: любите друг друга! Любите всегда, везде, и несмотря ни на что! Спасибо вам, что любите! И спасибо огромное, что выбрали время и пришли на нашу Реконструкцию, которую мы с такой любовью приготовили для вас!

Церковь наполнилась возгласами радости и одобрения. Реконструкторы скрылись в боковых дверцах. Присутствующие стали хлопать в ладоши. Открылись центральные ворота и сперва вышла Лама вместе с Реконструкторами, стоявшими вместе со всеми. Они постояли под хлопки, и разошлись в разные стороны. Затем вышли два совсем молоденьких мальчика, несколько раз проходившие во время обряда с большими, похожими на бревна, свечами. Они также постояли и разошлись. Затем вышли поющие вместе с человеком, от чьих рук менялось их пение. Им стали хлопать больше. И, наконец, под самые громкие и частые хлопки и возгласы вместе выбежали Реконструкторы, изображавшие священников. Они встали, затем сделали совершенно одинаковые движения, схватив себя за бороды. Немного постояв, они также синхронными движения резко сорвали их. Бороды оказались приклеенными и ненастоящими. Хлопков и возгласов стало еще больше. Я заметил Вини. Он безучастно сидел на скамеечке возле входа, не хлопал вместе со всеми, и задумчиво смотрел в пол.

Реконструкция закончилась.

Мы вышли и пошли в сторону Агоры.

– С первым причастием, мальчик мой! – насмешливо говорит Вини.

Почему-то я догадываюсь, что кормление кашицы с ложечки это и есть «причастие».

Через некоторое время к нам присоединяются Реконструкторы с Ламой.

– Вы только посмотрите, какой мальчик! – Лама ласково берет меня за руку. – В одежде, сотканной матерью! Собственноручно!

Мой экзомис, кусок ткани цвета кипяченого молока, скрепленный на талии и на левом плече, с орнаментом в виде переходящих друг в друга прямых углов привлекает внимание. И я, и мать, и отец всегда носим одежды нашей Родины, мы же Хранители.

Долго рассказываю про греческие одежды. Больше всего вызывают удивления кусочки свинца, вшитые в ткань, чтобы подчеркнуть складки. Серьезный высокий Реконструктор, простивший мне шалости, все заносит в сюэкль.

Все это время Лама держит мою ладонь в своей, и улыбается. Ладошка у нее вытянутая, чуть влажная и немного подрагивающая, с острыми кончиками ногтей. Глаза Ламы, с веселыми искорками, почти не раскосы. Ей за семьдесят, она очень волнительна со своим светлыми распущенными волосами. Она переоделась. На ней серебристое сильно обтягивающее платье по колено, с сильно открытым верхом. Лама очень сильно светлокожа. Почти как дядя. Веревочка-бретелька огибает шею Ламы, и не дает соскользнуть платью, придерживая его на двух больших мягких грудях, верх которых щедро усыпан рыжеватыми пятнышками от долгого пребывания на солнце. Лама их совершенно не стесняется, и судя по всему, совершенно не думает о том, чтобы как-то убрать их. В отличие от дяди, который при малейшем пигментике тут-же втирает в свою холеную кожу крема и мази.