Александр Мирлюнди – Изгнание Александроса (страница 15)

Да… было время, когда люди сами делали операции другим страшными острыми предметами. У нас рядом с домом есть развалины Асклепиона, бывшего центра почитания одного из родоначальников этих кровавых дел, которыми не боялись заниматься допотопные люди.

Через некоторое время за Элияги, которого привозил и забирал геликоптер на автомате, прилетели родители, очень веселые люди в таких-же черно-белых одеждах, как и их сын. У отца были такие-же длинные завитые волосы на висках, большая борода, и головной убор, похожий на Сатурн с кольцами и с обрезанным низом. Педагоги долго говорили с ними, после чего эти люди рассказывали нам историю их народа, людей Израиля, с допотопных времен. В некоторых жестоких местах они замолкали, и неуклюже заменяли повествование какими-то малозначительными мелочами. Родители Элияги, как я понял, тоже были в некотором роде Хранителями Израильскими, как и мои папа с мамой Хранителями Греческими.

После этого Элияги долго не говорил про Него, и на наши расспросы о Нем отвечал, что о Нем нельзя много говорить, и тем более говорить просто так, ради интереса. Когда мы перестали спрашивать и даже успели подзабыть про Него, в конце месяца Рима, на свой день рождения, он сказал нескольким своим приятелям, в том числе и мне, что его назвали в честь Него.

– В честь кого? – не сразу поняли мы.

– В честь Его! – Элиягу показал на небо.– У которого нет имени, и которого нельзя никак назвать.

– Как же это умудрились назвать в честь кого-то, кого нельзя никак назвать? – изумились мы.

На это Элияги обругал нас и назвал безмозглыми ослами. И если мне доставалось время от времени от родителей за шалости, за лягушек в молоке, или там за куриц со связанными лапами, то почти всех остальных ругали первый раз в жизни, и они не знали, как себя вести. А Люми уткнулся мне в плечо и заплакал. Мы его долго приводили в себя после этого. Элияги стал нам, нескольким ребятам, в тайне от педагогов, рассказывать про Него. Это была таже история, что рассказывали его родители, только с Ним, и, что удивительно, с Ним в истории все вставало на свои места, и уже не было простой допотопной истории про народность, которую пытались донести до нас родители Элияги.

Когда Элияги узнал, что у меня есть фамилия, он очень обрадовался.

– У меня тоже фамилия, – торжественно сказал он, – Левит! Мы из рода Аарона!

Дальше он стал рассказывать мне про человека, у которого палка из дерева то зацветала, как кустарник, то превращалась в змею. Потом перешел к дальнему предку, отстраивающего непонятный тогда для меня Третий Храм, про отца, который в этом Третьем Храме возносит Ему просьбы и так называемые «молитвы». Элияги утверждал, что если у Него попросить чего-то, и попросить искренне, от всего сердца, то Он исполнит твою просьбу.

– Вот попроси у Него что-нибудь! – говорит мне Элияги.

– Что попросить?

– Ну, не знаю… Еды попроси.

– Зачем мне попросить еды, если я прекрасно знаю, что меня обязательно накормят?

– Не знаю, Адамиди! – Элияги хмурит брови.– Думай, пожалуйста! И думай головой, а не задницей, как говорит мой дед. Как ты с такой фамилией так плохо думаешь?

Я совершенно не обижался.

– А давай я попрошу у Него полёт на несколько дней за приделы нашей системы?

– Правильно, попроси! -обрадовался Элияги, а затем посерьезнел.– А он не намечается?

– Нет! Конечно, нет!

– Тогда проси!

В тот же день я долго просил у Него полет за приделы нашей Солнечной Системы.

Полета за приделы нашей системы не было. Зато мы навестили брата Димитроса на Европе, в его научном городе под толстыми многокилометровыми слоями льда и воды. Пару лет назад он вернулся с далёкой планеты, и стал снова заниматься научной работой на спутнике Юпитера. Но домой всё равно почти не прилетал.

Гуляя по длинным и широким прозрачным коридорам-улицам подводного городка, в котором жил и работал мой брат, отдыхая на чудесных лугах с вкусно пахнущей травой под имитацией неба, которого почти невозможно было отличить от настоящего, или в ночном лесу под соснами в городском парке, плавая на батискафе под водой, которым лихо управлял мой брат, я подумал, а есть ли Он здесь, на Европе, или Он только на Земле?

– Он везде! – даже как-то обиженно сказал мне Элияги по прилёту.– Везде-везде-везде! И в самых недрах и в самых недоступных точках Космоса.– Видишь, ты попросил, и Он выполнил твою просьбу, хоть и не до конца.

– А что надо делать, чтобы Он все исполнил полностью?

– Верить в Него, -сказал Элияги после паузы, – вот верил бы, что Он не только на Земле, и за приделы нашей системы вылетел бы.

Мы сидели во главе стола в праздничных туниках и в венках из полевых цветов. Запястья наших рук и лодыжки ног украшали браслеты. На шеях висели ожерелья из ракушек. Мой папа по традиции спросил у Юзи, желает ли она быть моей Первой По Жизни. Юзи ответила утвердительно. Затем тётя Така спросила меня, желаю ли я быть Первым По Жизни её дочери. Мне захотелось пошутить, сделать долгую паузу, будто я сомневаюсь, но, поймав взгляд Юзи, тут же сказал, что согласен. Все стали хлопать в ладоши и кричать: «Больно! Больно!» Мы с Юзи стали долго-долго целоваться. Чтобы у Первых По Жизни всё было удачно, надо целоваться до тех пор, пока не заболят губы. Я целовался по серьезному второй раз в жизни. Юзи первый. Начала неумело и робко. Но через пару минут так разошлась, что губы у меня действительно заболели! Нас стали поздравлять и забрасывать зернами пшеницы. Затем отец стали играть на бузуки, а дядя Леонидас запел, точнее, закричал песню про двух альбатросов, которые летали над морем, и никогда не ели рыбу по отдельности, а всегда разрывали рыбину напополам. Выпили неразбавленного вина. Съели суп из чечевицы, налитый внутрь ржаного хлеба с вытащенным изнутри мякишем. Мама принесла поднос с жареными креветками, и выдавила на них несколько лимонов. Затем смешали вино с водой, и поднимали тосты за любовь к ближнему своему, за любовь родителей, за любовь к человечеству, за любовь Первых по Жизни друг к другу. За любовь природы, которая любит каждого человека больше всех остальных. За любовь, за любовь, за любовь! А между тостами вкуснейшая брынза, лепешки, мезедес, гребешки, маслины с оливками, томаты, и конечно, разная жареной рыбы и гады морские. Стол, при виде которого большинству людей стало бы плохо. В сумерках развели большой костер, пили еще вино, водили хоровод, много танцевали и пели под бузуки. Совершенно разошелся Вини, я не видел его давно таким легким и радостным. Дядя же, наоборот, был почему-то грустен и печален. Я утешил его, сказав, что буду навещать с Юзи не реже, чем навещал раньше. Дядя пытался улыбаться в ответ, но это выглядело неестественно.

Затем сидели возле костра, и взрослые вспоминали своих Первых по Жизни. Мама рассказывала про математика из Африки, который после расставания долгое время писал ей по сюэклю с галактики Киля, папа про миниатюрную девушку, генного инженера из Белграда, которая не хотела учить греческий. Дядя Леонидас с юмором рассказал, как его поочередно за несколько лет бросили Первая по Жизни, Вторая по Жизни и Третья по Жизни. А после того он встретил тётю Таку, которая стала ему Последней по Жизни. При этом он был у неё Первым. Такая вот полулебединая пара. Тех, кто вместе всю жизнь, называют «лебедиными». Я стал говорить, что очень хочу, чтобы и мы с Юзи после всего стали «лебедиными» Мужчиной и Женщиной, и завели детей. Все стали смеяться и говорить, что «вначале все так говорят», и «это с годами пройдёт». Вини рассказал удивительную историю про свою Первую по Жизни, которая ушла к другому, после чего он не мог быть с женщинами. Дядя мрачно слушал эту историю, а когда дошла очередь до него, то махнул рукой, и попросил его не доставать подобными просьбами. Была уже ночь, когда все стали разлетаться. Впереди нас с Юзи ждала первая ночь вместе. Мама сделала Юзи специальный укол в плечо, после которого все стали радостного кричать. «Теперь они смогут заниматься ЭТИМ сколько угодно!» – услышал я, как дядя негромко сказал тёте Таке. А перед тем, как улететь, он сильно-сильно обнял меня и грозно прошептал на ухо: «Будь мужчиной, Александрос! Возьми мою дочь так, чтоб я в Спарте услышал её крики!» Мне было крайне неловко, но я сказал, что именно так оно и будет.

Но так не было. Это случилось позже. А в ту ночь я ставил Юзи Баха, Моцарта, Чайковского и другую музыку, в которую я влюбился на Геродота Аттика. В том числе и Бетховена.

Так началась наша с Юзи совместная жизнь.

Я пришел в себя после многомесячного полета. Некоторое время я непонимающе глядел в мутную полупрозрачную дверь барокамеры, которая через некоторое время почти бесшумно медленно открылась. Я приподнялся. Тело, хоть и подпитывалось витаминами и время от времени массажировалось, было не своим. Я почесал запястье и вздрогнул. Что такое? Сюэкля нет! Где он? Где сюэкль? Ах, да, вспомнил. Как непривычно без сюэкля. Я когда-нибудь снимал его? Снимал. Давно. В детстве. В Доме Для Ребенка. Встал. Поднял ногу, перекинул её через бортик барокамеры. Мелодичный голос поприветствовал меня, и сказал, что скоро полет окончится, и пригласил подкрепить свои силы. Открылась дверь в другое помещение. Я вошел в овальную комнату со столом по центру, на котором уже стояли, очевидно, принесенные заранее роботом, несколько бутылочек с разноцветными питательными жидкостями разной плотности и вязкости. Организм долгое время не принимал пищу, поэтому восстанавливать организм нужно было аккуратно. Я поискал глазами иллюминатор, но его не было. Я медленно, маленькими глотками, опорожнил содержимое всех трех бутылочек. Голова закружилась, и захотелось лечь. Будто услышав меня, в стене открылась ниша, в которой было удобное спальное место. Провалился и заснул я почти мгновенно. Но это уже был сон, а не анабиоз.