Александр Мирлюнди – Изгнание Александроса (страница 14)

Я приблизил по сюэклю. Вот дядя Леонидас, смуглый от солнца, полностью голый, чешет свою бороду с проседью и что-то говорит тете Таке. Дядя Леонидас любит ходить голым. Он уверяет, что спартанцам чуждо стеснение. Жена с дочерью время от времени его поддерживают. Но не всегда. И не полностью.

А вот и Юзи с колчаном и луком вышла из-за дома. Такая-же длинная и худая. Волосы отросли. На тёмном от загара теле еле заметные коричневые точки сосков. Узкая талия препоясана веревкой, с которой спереди и сзади свисают узкие кусочки ткани. По просьбам отца она стреляет по мишеням на пустыре за домом. А еще Юзи умеет бороться, и метать копьё с диском.

– Эге-ге-ей! – кричу я.

– Кто это к нам прилетел! – дядя Лёня раскрывает руки и идет мне навстречу.-Да никак это сам Александрос Адамиди! А Фасулаки всегда рады Адамиди!

Дядя Лёня сухопарый и худой, но объятья его словно из железа. Тётя Така протягивает мне руку, и я целую тыльную сторону её тоненькой изящной кисти. Тёте Таке нравится этот странный древний обычай. Здороваюсь с Юзи.

– Привет! – бесцветно кивает Юзи, флегматично смахивая соринку с плоской груди.

– Забить и зажарить самого тучного тельца для дорогого Гостя! – смеется дядя Лёня. Конечно, никто не собирается резать и поедать коров, но я вздрагиваю, вспоминая Хлою с Дафнисом.

Через десять минут мы уже сидим за невысоким столиком, на котором стоит тарелка с маринованным осьминогом и сырными шариками, миска с йогуртом и свежими огурцами, и большой кувшин с холодным домашним пивом. Трещит разведенный огонь, скоро будут угли, на которые положат жариться этого прекрасного тунца, которого подготавливает тётя Така. Она делает его не по-средиземноморски, а по своему оригинальному рецепту. Тётя Така родом из Северной Америки. Её родители- Хранители Языка и Культуры индейского племени Чероки. Тётя Така в шутку говорит, что число Хранителей Чероки ровно столько же, сколько и самих чероки. Где-то около пятидесяти. Красноватый цвет кожи и необычный разрез глаз достался Юзи в наследство от матери. Но не талант вести беседу. Юзи почти все время молчит с таким выражением лица, что можно подумать, что она ждет не дождется, когда собеседник договорит и улетит куда-нибудь. Да и отец учил её отвечать на все четко и коротко, чем славилась в древние времена Лакония, как называли большую часть Пелопоннеса. В допотопные времена такую ясную, краткую и точную речь так и называли-«лаконичной».

– Гостей не было месяца два, – дядя Лёня тоже человек немногословный, даже угрюмый, но сейчас ему чужда эта «лаконичность», он рад мне. – Да век их бы не видеть, история для них чересчур жестокая! Но то, что ты прилетел-молодец! Знай, тебе тут рады, малыш!

Мы разливаем по медным стаканам пиво, разбавляем водой, руками едим жирного тунца, споласкивая руки в тазу, где в воде плавают ломтики лимона. Вспоминаем историю, как мы с Юзи в детстве пытались приручить двух скорпионов, которые покусали нас так, что руки потом чесались несколько часов подряд. Благодарю тётю Таку и дядю Лёню за прекрасную еду, и идём с Юзи купать Муху и Шмеля. Это пиндосы. Небольшие греческие лошади. Раньше были Дафнис и Хлоя. Но имена эти никогда не упоминаются в этой семье.

Беременная тётя Така решила покататься на Хлое, не обратив внимания, что у той была течка. Дафнис с разбегу пытался взгромоздиться на кобылу, чтобы спариться с ней. Тетя Така не удержалась, упала, после чего с ней случился выкидыш, после которого она не смогла иметь детей. Сюэкль вовремя не среагировал. Дядя Лёня прорыдал несколько суток. Затем всю ночь точил нож на старом оселке. Утром зашел в конюшню, и перерезал горло сначала Хлое, а затем Дафнису.

Об этом мы знали, но молчали. Никому не говорили. Мы боялись думать, что будет с дядей Леонидасом, если об этом случае узна…

(из блокнота аккуратно вырезано несколько страниц)

Я вырезал страницы, так как счел это записи чересчур личными, касающимися только меня и моего любимого человека. Скажу только, что предложил Юзи быть моей Первой По Жизни, и признался о потере девственности с Ламой. Когда Юзи кричала так, что от неё шарахались кони, я впервые за долгие годы вспомнил о Нём, и сильно, всем сердцем, попросил Его.

В общем, Юзи приняла моё предложение.

Самое удивительным в нем была не странная черно-белая одежда с допотопных картинок, штаны, похожие на трубы, жилет без рукавов, надетый на белую рубаху, и неудобная обувь. Ни странная круглая шапочка, которая, чтобы не упасть, крепилась к волосам специальной заколкой. Приятель моего брата, из семьи колонизаторов с Марса, носил на голове обруч с вделанным в него куском породы родной планеты. Меня даже не удивили полуметровые волосы на висках, завитые забавными колечками-пружинками. К маме прилетала из подводной части Санкт-Петербурга подруга детства с четырехметровой косой, которую она распускала во время своих редких подводных исторических экскурсий в Финском заливе. Волосы словно водоросли плыли за ней. Гости отвлекались, переспрашивали. И мамина подруга детства с радостью рассказывала им снова об великом городе.

Меня поразило в Элияги то, что когда он вошел в класс гармоничного рисования, увидел пластиковые панно для рисунков и краски, то категорично сказал, что рисовать людей и живых существ не будет, потому-то Он, (перед «Он» мальчик сделал паузу), запретил какие-либо изображения. «Ни птицы в небе, ни человека на земле, ни рыбы в море». Элияги рисовал разные геометрические предметы, ромбы, треугольники, неправильные овалы, кубы с закругленными углами, и множеством линий между ними, причем расставлял их так гармонично по отношению друг к другу, что от его рисунков невозможно было оторвать глаз. Учителя даже спрятали несколько его рисунков. Как сейчас понимаю, чтобы не внушить остальным чувство неполноценности перед Элияги.

– Эх, было бы у меня побольше этих семи цветов, я бы и не такое нарисовал бы! -разочарованно сказал он мне и другим ребятам нашей возрастной группы.

– А где ты найдешь другие цвета? – изумились мы.

– У Него, – Элияги вновь сделал торжественную паузы перед «него», и посмотрел наверх, – много цветов. Таких, каких мы даже и не можем себе представить.

– У кого?

– У Того, чье имя не называется, но который есть всё! – сказал Элияги таким тоном, что мы и не стали уточнять.

Мы закрывали глаза, пытались представить себя цвета, которых мы не видели и не можем себе представить, и пытались их представить.

– Не получится, – подумав, сказал Элияги, – но ангелов увидеть можно!

– Кого?

– Ангелов. Не знаю, как вам объяснить. Зажмурьте глаза сильно-сильно, и увидите движущееся точки. Не сразу, но увидите. Это и есть ангелы.

Мы зажмуривали крепко-крепко глаза, видели это броуновское движение точек-неведомых нам ангелов, и радовались, так же не спрашивая, кто они такие и кем являются.

– Вот они, вижу, – с зажмуренными глазами произнес наш новый товарищ, – Михаэль… и Гавриэль… и Рафаэль появился! А вот и Уриэль!

Как это интересно! И мы хотели знать по именам этих ангелов, и Элияги сказал, что, если захотим, сами начнем их различать.

В музыкальном классе Элияги был лучше всех. Своими изящными пальцами он грациозно делал пасы над термовоксом, и пел неизвестные нам песни.

– Льется из сердца моего слово прекрасное; зачитаю царю произведение свое; язык мой словно стилус скорописца! -выводил Элияги дрожащим голосов, закинув голову. – Ты самый прекрасный среди сынов человеческих; прекрасно отлиты губы твои, потому что Он даровал тебе вечное благословение!

Учителя наши перешептывались. Но ничего Элияги не говорили. Только хвалили. Точнее, пытались хвалить не более остальных, чтобы другие не почувствовали себя ущемленными.

А вот в классе гармонического стихосложения мы с Элияги были на равных. Наконец-то у меня появился товарищ в стихотворным деле, который пишет стихи, а не рифмованную бессмысленную прозу. Стихи наши были разные. Мои были легкие, полувоздушные. У Элияги твердые, прямоугольные, словно отесанные лазером камни. Мы почувствовали, что, не смотря на это, язык наш одинаков, и это сближало нас. За что нам делали замечания, что другие дети чувствуют себя рядом с нами чужими, и их это огорчает.

В его стихах присутствовал Он.

Элияги жил не на Пелопонессе, а в подводном городе Ашкелоне, в доме на морском дне, в семье так называемых «не от мира сего», верующих в Бога людей. Более того, он посещал и Дом Для Ребенка для «неотмирасегодняшних», к нам он прилетал время от времени, очевидно, для адаптации в нормальном человеческом обществе. Сначала рассказы о Нем, и упоминание о Нем вызывало у наших преподавателей улыбку, но однажды, когда мы отправились в ознакомительный полет вокруг Урана, один из наших педагогов, глядя в иллюминатор, сказал Элияги, что Того, «который на небе», про которого так много говорил Элияги, почему-то не видно.

– Однажды, давным-давно, еще до Потопа, – задумчиво сказал Элияги, – над одним святым человеком так-же подшутили астронавты. Они сказали ему: «Вот, мы так часто летали в космосе, а Бога почему-то ни разу не видели!». На это святой человек, врач по профессии, им ответил: «Я часто провожу операции на мозге, и никогда не видел там разума. Ума, впрочем, тоже никогда не видел».