Александр Михайловский – За точкой невозврата. Вечер Победы (страница 21)

– Скажите, пан Сосновский, – выкрикнул кто-то из задних рядов, – а так ли это нужно, чтобы Польша становилась еще одной советской республикой?

– Нужно, – ответил наш добрый крестный. – Сейчас в вашем мире наступает, а в нашем уже давно наступило, такое время, когда маленькая страна не в состоянии обеспечить себя всем необходимым, и чем дальше, тем сильнее это положение будет ухудшаться. Сильнее всего это сказывается в военной области, ибо вооружение всегда идет в первых рядах технического прогресса, и только потом технологии, отработанные для массового применения, поступают в гражданский оборот. Вспомните свой тридцать девятый год – на каком уровне его встретила Польша, и на каком Германия. Кроме того, разве плохо быть гражданином огромной страны с возможностью без всяких виз и загранпаспортов поехать в любой ее край для того, чтобы найти себе работу по душе или поступить на учебу?

– Да, это так, – подтвердил я. – Когда Польша была частью Российской империи, у нас была такая возможность, о которой говорит пан Сосновский. Лично я, сын простого офицера, не скопившего капиталов, обучался в кадетском корпусе и Павловском училище за казенный кошт. Другие мои знакомые и соседи, что пошли по штатской части, учились кто в Петербурге, кто в Киеве, кто в Москве, а кто в Одессе, и поделались при этом немалыми людьми. Независимость, которую якобы добыл нам пан Пилсудский, была похожа на то, что нас, поляков, выгнали из общего большого дома в маленький флигель и заколотили за нами дверь.

– А как же социализм, который у нас в Польше собрались строить большевики? – прозвучал еще один вопрос откуда-то из задних рядов.

– Социализм социализму рознь, – ответил пан Сосновский. – То, что хорошо для китайца, то не понравится русскому и будет смертельно для любого европейца. И в то же время бесплатное образование, включая высшее, для всех слов населения, бесплатное медицинское обеспечение даже при тяжелых заболеваниях, построенные за счет государства новые дороги школы и больницы в количестве, достаточном для всего населения, это тоже часть системы социализма. Настоящий социализм наступает не тогда, когда в государстве истребляют всех богатых, а только после того, как в нем исчезает бесправная нищета. Это бедность может быть гордой, а нищий – он вообще как бы не человек. Так что немного социализма, вместе с добротой и человеколюбием, Польше совсем не повредят.

– Скажите, а генерал Сосновский из лондонского правительства вам не родственник? – раз дался еще один голос, обладатель которого пожелал остаться неизвестным.

– Быть может, и родственник, – пожал плечами наш ангел-спаситель. – Сосновских на свете много, и всех их не упомнишь. Но в любом случае, как говорят у нас в России, в большой семье не без урода.

– А вы, пан Сосновский, кто – поляк или русский? – спросил все тот же голос.

– Есть у меня польские корни, есть русские, – ответил наш собеседник. – А вы, позвольте узнать, пан, кого больше любите – папу или маму?

Ответом на это заявление была тишина. Действительно, если у человека имеются и польские, и русские корни, он имеет полное право одинаково любить и Польшу, и Россию.

– Панове, – опять сказал я, – это поляком, немцем, англичанином или французом нужно родиться. Особенно французом, потому что у представителей этого народа национальной спеси хватит на трех адольфов. Русским при этом можно стать, даже не имея русских корней, как пан Сосновский. Просто вы однажды заметите, что ваши однокашники и сослуживцы смотрят на вас как на одного из своих. И это будет значить, что вы стали русским, не переставая при этом быть поляком. А рядом с вами при этом могут быть такие же русские немцы, русские армяне и грузины, русские азербайджанцы и даже, бывает и такое, русские евреи, а также обычные русские, которые в трудную минуту всегда вам помогут, покажут и расскажут, что делать.

– Да, – подтвердил полковник Долматович, – когда генерал Глаголев или даже генерал Жуков ставят мне задачи, они не делают разницы между мной и командирами других частей. Также наша бригада на общем основании снабжается со складов всем необходимым, а после выполнения задачи нас не обделяют наградами. Почти у всех есть советские ордена и медали, а у многих и не по одной. Все они даны за дело, и ни одной – за красивые глаза или по знакомству.

После этих слов нашего командира панство опять одобрительно загомонило, ибо, как в самом начале нам и обещал нам добрый ангел-спаситель, экспедиционные силы русских из будущего и Красная Армия относились к нам как к равноправным боевым товарищам. Но, как оказалось, на этом разговор был еще не закончен.

– Панове, – произнес пан Сосновский, – дело в том, что я опять пришел к вам потому, что ищу добровольцев, которые ради блага Польши взялись бы за крайне нелегкий и даже опасный труд…

– Мы вас не понимаем, – сказал полковник Долматович, – ведь вы же сами сказали, что все у нашей Польши будет хорошо, и вдруг оказалось, что вам опять нужны добровольцы для тяжелого и опасного задания.

– Речь идет о Польше двадцать первого века, которая подпала под власть людей, решивших, что лучшими друзьями для них будут Америка и Великобритания, а врагом – Россия. Такое вы видели в тридцать девятом году. Но так как Россия – это не Германия, мы терпели до последнего момента, когда та Польша вместе со странами Балтии напала на союзную нам Беларусь, после чего отформатировали всех агрессоров под корень. Воевать там уже не с кем, но прежде чем возвращать польскому государству сначала возможность самоуправления, а потом и независимость, необходимо восстановить ее политическую систему, полностью разрушенную деятелями проевропейского и проамериканского рептильного толка. Если та Польша вам не чужая, панове, то вы обязательно должны откликнуться на мой призыв. Воевать там не надо, а надо стать костяком того, что и называется государством.

– И в той Польше вы тоже собираетесь строить социализм? – спросил полковник Долматович.

– Нет, – ответил пан Сосновский, – социализма мы строить не собираемся. Единственное наше требование к той Польше – чтобы это было дружественное нам государство, принимающее решения исходя из своих национальных интересов, а не из исторических комплексов или по приказу из иностранных столиц. И это все.

– В таком случае запишите в добровольцы меня, – сказал пан Долматович и сделал шаг вперед.

За ним о том же заявил почти каждый офицер, унтер или солдат. Жить в советской Польше наши товарищи не хотят, и в то же время высоко оценили доверие, которое им оказали власти России из двадцать первого века. Возможность построить самую правильную Польшу – без коммунизма, но и без дури пилсудчины, тоже стоит дорогого.

23 сентября 2019 года, полдень, город Рига, Центральная тюрьма, одиночная камера

Светлана Тихановская-Пилипчук, она же лидер «народных» масс, она же пани почти президент, она же Света-котлета

Пока мы ехали, я все прокручивала в голове, как предстану перед Лукашенко. Это были просто какие-то навязчивые мысли. Я воображала себе его, наполненного злобным торжеством. Он будет читать мне нравоучения, при этом тонко глумясь, и его сатрапы будут стоять рядом с каменными выражениями лиц, уже не воспринимая меня как жильца на этом свете. Что мне делать тогда? Будет ли у меня шанс на помилование? Может, броситься к нему в ноги и умолять о пощаде? Нет, это бесполезно. Он спит и видит, как мне выносят смертный приговор… Предвкушает, потирает руки… Все холодело у меня внутри при этих мыслях.

Погруженная в тоскливые раздумья, я не следила за дорогой. И каким же облегчением было узнать, что меня везут не в Минск! Вместо этого мы оказались в Риге. В Риге, в которой русские уже вовсю деловито устанавливали свои порядки. Нас привезли, конечно же, в Центральную тюрьму, где раньше сидели разные враги европейской демократии и российские агенты. Теперь их всех с почетом выпустили, а в их камеры напихали тех, кто с таким удовольствием пожимал мне руку – разного рода чиновников Латвийской республики, общественных активистов, и даже некоторых депутатов Европарламента, кто не успел убежать по морю или уехать на автомобиле. Такая вот ирония судьбы настигла всех этих людей, которые даже в страшном сне не видели для себя такого будущего… Когда меня вели по коридорам этого заведения, мне встречались их некогда холеные сытые лица, на которых теперь запечатлелись изумление, досада и страх. Какими же они были жалкими! Они и на людей-то не были похожи, а напоминали злобных кукол.

И вдруг я подумала: неужели и я выгляжу как злая кукла? Неужели и я – такая же отталкивающая, отвратительная ведьма? Но здесь не было зеркал, чтобы убедиться в этом. Какие зеркала в тюрьме? Арестантам они ни к чему, потому у них больше нет своей жизни. Их удел – горестные размышления о своей судьбе…

Но я немного воспряла духом. Самое главное – меня не отправили к Лукашенко! По сравнению с перспективой быть казненной существование в камере казалось мне теперь не таким уж и страшным – я испытывала такое чувство, будто прошла по краю пропасти. Но почему меня привезли именно сюда? И что меня ждет? Впрочем, я не сомневалась, что скоро получу ответы на эти вопросы.