Александр Майерс – Абсолютная власть 5 (страница 25)
Он отдал приказ не трогать митингующих первыми. Пусть сидят. Пусть мёрзнут. Пусть устают. Пусть их «гражданская сознательность» утонет в бытовых проблемах: в отсутствии туалетов, в холоде, в чувстве бессмысленности.
Полицейским был отдан чёткий приказ: держать периметр, не вступать в контакт, не реагировать на оскорбления.
Игнатьев знал психологию толпы. Ей нужно было противостояние. Лишение её этого противостояния разъедало изнутри.
Но Бронин оказался умнее, чем думал Альберт. Он организовал питание, санитарные точки, даже учредил «народную стражу» для поддержания порядка среди своих. Забастовка не рассасывалась. Она лишь твердела.
А главное — к ней начали проявлять интерес те, кого Игнатьев опасался больше всего. Издалека, с противоположной стороны площади, периодически появлялись небольшие группы конных. Дворянские дружины. Не Ярового — тот оказался умнее и держался в тени. Но какие-то мелкопоместные дворяне, чьи интересы тоже пострадали от его политики.
«Наседка Бронин высиживает не только бунт черни. Он высиживает коалицию. Чернь и мелкое дворянство. Смешно, но опасно. Пора ставить точку», — решил Игнатьев.
Он вызвал к себе нового начальника городской полиции, сменившего того, кто слишком нервничал во время первого разгона. Это был майор Глухов, бывший армейский офицер с пустым взглядом и репутацией человека, который не задаёт вопросов.
— Майор, ситуация затягивается. Мирный протест, как вы видите, постепенно деградирует. Видели, как они сегодня забрасывали ваших людей камнями?
— Было несколько инцидентов, господин, но…
— Но ничего не было сделано! — Игнатьев ударил ладонью по столу. — Это попустительство! Они видят слабину и наглеют. Скоро они не просто камнями швыряться начнут. Нам нужно восстановить порядок. Окончательно.
— Что прикажете? — Глухов встал по стойке смирно.
— Завтра, на рассвете, когда они будут сонные и замёрзшие, выдвигаем усиленные наряды. С конницей. Требуем очистить площадь в течение часа. Под предлогом… скажем, угрозы санитарной безопасности. Распространения тифа. Если откажутся — применяем силу. Но точечно. Нам нужен зачинщик, Бронин. Его нужно задержать, вместе с ближайшими соратниками. Понятно?
Взгляд Глухова остался пустым.
— Понятно. Будет исполнено.
«Завтра утром этот фарс закончится. Бронину грозит тюремная камера по обвинению в организации массовых беспорядков и подрывной деятельности. Его людишки разбегутся. Толпа, лишившаяся пастуха, станет стадом и будет разогнана. А на тех дворянчиков, кто посмеет пискнуть, заведём дела о поддержке бунта. Идеально».
Но утро показало, что Игнатьев в своей расчётливости допустил одну, фатальную ошибку. Он недооценил степень отчаяния людей и степень их организации.
На рассвете стража выдвинулась развёрнутым строем, с конными отрядами по флангам, с дубинками, щитами и — что было ново — с несколькими десятками стрелков, занявших позиции на крышах окружающих зданий.
Толпа, вопреки ожиданиям, не спала. Она ждала. Бронин, видимо, имел своих информаторов в ведомстве. Люди стояли плотной стеной за своими жалкими баррикадами. В руках у многих были дубинки, обрезки труб, колья. Они молчали. Но это молчание было страшнее любых криков.
Майор Глухов, верхом на лошади, выехал вперёд и через рупор зачитал ультиматум:
— В целях обеспечения санитарного благополучия города и пресечения деятельности незаконного сборища, требую в течение часа очистить площадь!
Из толпы вышел Бронин. Он был бледен, но держался прямо.
— Мы не нарушаем закон! Мы требуем отставки Альберта Игнатьева, прекращения произвола и созыва законного суда над ним! У нас есть право на петицию! Мы не разойдёмся, пока нас не услышат!
«Право на петицию. Тоже мне. Права даёт сила, дурак. А сила сейчас у меня», — мысленно усмехнулся Игнатьев, наблюдая из окна.
Глухов что-то крикнул в ответ, но его слов не было слышно. Он махнул рукой. Стража двинулась вперёд. Конница с флангов начала сжимать кольцо.
И тогда настал момент, который Игнатьев не предвидел. Толпа не дрогнула и не бросилась бежать. Она сомкнулась ещё плотнее. Раздался крик, и из задних рядов полетели камни и бутылки.
Щиты зазвенели. Несколько стражников упало. Строй дрогнул. Глухов, видимо, запаниковал или решил проявить рвение. Он выхватил пистолет и выстрелил в воздух. Хлопок выстрела грохнул, как взрыв.
И всё пошло под откос.
Выстрел был воспринят как сигнал. Стрелки на крышах, вероятно, получившие неясные приказы, открыли огонь.
Игнатьев увидел, как Сергей Бронин, стоявший впереди всех, вдруг дёрнулся, сделал нелепый шаг назад и рухнул на землю. Алое пятно расползалось по рубахе на его груди.
Время замерло.
На секунду воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь гулом от выстрелов в ушах. Потом из толпы вырвался один-единственный, душераздирающий вопль женщины: «Убили! Бронина убили!»
Тишина сменилась каким-то всеобщим стоном, который перешёл в хаотичный, безумный гул. Толпа перестала быть толпой. Она превратилась в разъярённого зверя.
Люди с палками и камнями ринулись на строй полицейских. Их отчаяние сменилось яростью.
Полиция, не готовая к такому натиску, дрогнула и стала отступать. Конница попыталась ударить с фланга, но в узких переулках у площади лошадей встретили градом булыжников и самодельными копьями. Несколько всадников были стащены на землю и растоптаны.
Игнатьев видел, как его безупречный план превращается в кровавое месиво.
«Идиоты! Кто приказал стрелять на поражение⁈ Глухов, кретин!»
Но ругать кого-либо было поздно. Площадь превратилась в поле боя. Стрельба с крыш стала беспорядочной, паника передалась и стрелкам.
И тогда случилось то, чего Игнатьев боялся больше всего. С противоположного конца площади, оттуда, где раньше лишь наблюдали, послышался звук боевой трубы. И на площадь, уже не скрываясь, выехал отряд конных. Целый эскадрон в блестящих кирасах. Впереди — граф Станислав Соболев, с обнажённой саблей.
Дворяне вышли открыто. И вышли не на стороне власти.
Соболев, не утруждая себя переговорами, направил своих кирасиров на отступающую полицию. Удар конницы, скорее демонстративный, чем настоящий, довершил разгром. Полицейские обратились в беспорядочное бегство, бросая щиты и оружие.
Соболев поднял руку, и его голос прокатился над площадью:
— Народ! Мы с вами! Этот убийца Игнатьев пролил кровь уважаемого человека! Но это — его последнее преступление! Дворянство Приамурья стоит за правду! Мы требуем немедленного отстранения узурпатора!
Толпа, уже обезумевшая от крови и насилия, встретила эти слова как призыв. Бронин был мёртв, но его смерть дала протесту то, чего тому не хватало — мученика и открытую, сильную поддержку элиты.
Забастовка в одно мгновение превратилась в мятеж. Не просто бунт черни. Восстание, у которого теперь были вожди, знамя и легитимность в глазах тысяч.
Игнатьев отшатнулся от окна. В его ушах стоял шум. Внутренний шум — звук рушащихся планов, ломающихся стратегий. Он видел, как его враги сплелись в единый, яростный кулак. И этот кулак был направлен на него.
В кабинет ворвался перепуганный секретарь.
— Господин директор! Полиция разбегается! Толпа и дворяне движутся сюда! Они кричат, что придут за вами!
Игнатьев медленно выпрямился. Паника, клокотавшая у него внутри, вдруг превратилась во что-то иное. В холодную, беспощадную ярость.
Он не проиграл. Нет. Ситуация просто перешла в другую фазу. Более опасную, более кровавую. Но он всё ещё держал в руках козыри. У него была верная ему часть бюрократии. Гвардейцы, которые не разбежались, а отступили к зданию. А главное — связь с Островским и право сильного.
— Забаррикадировать все входы, — приказал Альберт. — Поднять на крыши всех стрелков, что остались. Выдать им боевые патроны. Если мятежники попытаются штурмовать — открывать огонь без предупреждения.
— Но… народ… — лепетал секретарь.
— Те, кто с оружием идёт на представителя Совета Высших — не народ, а бунтовщики, — отрезал Игнатьев. — А дворяне, присоединившиеся к ним — изменники. Теперь всё решает сила. И мы покажем им, кто здесь сильнее. Иди и передай мои приказы!
Секретарь выбежал. Игнатьев подошёл к сейфу, встроенному в стену, открыл его и достал тяжёлый револьвер. Он провернул барабан, убедившись, что все гнёзда заряжены. Потом подошёл к окну.
Площадь была в хаосе, но этот хаос теперь имел центр. Толпа и конники Соболева сливались в единую массу, которая, словно лава, медленно, но неотвратимо двигалась к зданию Дворянского ведомства.
Игнатьев смотрел на это наступающее море и чувствовал, как страх окончательно превращается в нечто другое. В азарт. В желание сразиться до конца.
«Хорошо. Вы хотите войны? Вы её получите. Вы подняли против меня и чернь, и дворян. Но вы забыли одну вещь. У меня за спиной — вся мощь имперской бюрократии и человек, который наверняка уже получил моё сообщение. А пока… пока я буду держать эту крепость. Пусть ломятся. Пусть бьются о стены. Каждая капля крови, пролитая здесь, будет на их совести. И каждая их голова станет мишенью».
Он взвёл курок револьвера. Глухой, металлический щелчок прозвучал громко в тишине опустевшего кабинета.
Мятеж начался. Но Альберт Игнатьев не собирался капитулировать. Он собирался дать бой.
Зал заседаний Совета Высших в Зимнем дворце был спроектирован так, чтобы подавлять. Низкие потолки, тяжёлые хрустальные люстры, длинный стол со столешницей из малахита, за которым восседали те, кто решал судьбы миллионов.