Александр Майерс – Абсолютная власть 5 (страница 24)

Она вытащила из своей сумочки сатирический журнал с карикатурой: огромный, толстый генерал (явно я) пинает ногой кучку маленьких солдатиков в пропасть, на которой написано «Тверь». И ещё одна газета, более респектабельная, с «взвешенным анализом». Она задавалась «неудобными вопросами»: не использовались ли под Тверью «запрещённые магические артефакты сомнительного происхождения», и «не являются ли безграничные амбиции временного командующего угрозой стабильности власти?»

— Против нас идёт война, — констатировал я. — И только первые стычки.

— Что мы будем делать? — спросила Настя.

— Воевать, — пожал плечами я.

После завтрака я должен был отправиться во дворец — по официальному приглашению, а не просто так. Я думал, что это мой шанс добиться-таки выступления перед Советом Высших или другими органами власти для начала.

Но теперь мне казалось, что это лишь красивая ловушка.

На улице меня ждали скромный отряд гвардейцев Охотникова и мои ребята. Князь Василий Михайлович пожал мне руку, но его лицо было мрачным.

— Добро пожаловать в ад, Владимир Александрович, — сказал он тихо, пока мы садились в карету. — Островский не терял времени даром. Вас уже рисуют и кровожадным мясником, и амбициозным узурпатором. Будьте готовы, что официальный приём во дворце будет… холодным.

Холодным? Он оказался ледяным. В Георгиевском зале, где должен был состояться краткий церемониал в честь успешного завершения операции, атмосфера была похожа на похороны.

Члены Совета Высших смотрели на меня так, будто я был не героем, а прокажённым. Островский, стоя в первом ряду, улыбался.

Никаких наград. Никаких благодарностей. Лишь сухое: «Совет выражает признательность за проявленные усилия и приступает к анализу проведённой операции для выработки дальнейшей стратегии». Моё временное командование де-факто было прекращено. Меня отстранили от войск, оставив при штабе в роли «консультанта».

Когда мы вышли из дворца, меня ждала ещё одна «приятная» неожиданность. У ворот собралась кучка репортёров.

— Барон! Правда ли, что под Тверью вы приказывали стрелять по отступающим солдатам?

— Как вы относитесь к мнению, что ваши методы — угроза для имперских традиций?

Секач и Ночник грубо оттеснили журналистов, проложив путь к карете. Но их вопросы, как жалящие осы, звенели у меня в ушах.

Всю дорогу до гостиницы я молчал, глядя в окно на проплывающий мимо праздный, сытый, ничего не понимающий город.

Я был готов к бою с монстрами, к предательству, к политическим интригам. Но эта подлая, вонючая волна лжи… она парализовала. Как сражаться с тем, что не имеет лица? Как можно опровергать то, что выплеснуто тысячами экземпляров газет в каждый дом?

— Владимир? — в мой номер, тихо постучавшись, вошла Анастасия. — Ты в порядке?

— Нет. Я в бешенстве, — честно ответил я.

— Они этого и хотят, чтобы ты вышел из себя. Чтобы ты выглядел неуравновешенным дикарём, который не может контролировать эмоции.

— Они этого не дождутся.

— И что ты будешь делать?

— Выйду и скажу правду. Не через газеты, которые контролируют наши враги. Публично расскажу, как всё было на самом деле. Потребую, чтобы Совет Высших наконец-то занялся угрозой. Не как проситель, а как победитель, победу которого пытаются украсть. И как подданный империи, который требует ответа, — ответил я.

Риск был чудовищный. Это могло быть расценено как бунт.

— Они арестуют тебя на месте, — испугалась Настя, явно подумав о том же.

— Не посмеют, — уверенно сказал я. — Если за мной выйдут люди, встанут те самые офицеры, что сражались под моим началом.

Другого выхода нет. Сидеть и ждать, пока меня окончательно обложат со всех сторон бумагами и слухами, значит сдаться. Значит предать тех, кто погиб под Тверью, и тех, кто ещё погибнет, когда Мортакс снова ударит, а Совет будет «анализировать».

— Хорошо, — кивнула Анастасия. — Чем я могу помочь?

Через два дня, в полдень, я вышел служебному выходу из гостиницы. На мне был походный китель без знаков различия, в котором я был под Тверью. Он всё ещё нёс следы гари и был плохо вычищен. Пусть видят.

Анастасия организовала всё с потрясающей эффективностью. Через моих гвардейцев и связи Охотникова были оповещены офицеры гарнизона, те самые, кто был со мной. Через слуг и горничных — пошли слухи по рынкам, трактирам, среди простого люда.

Когда я вышел на площадь перед Казанским собором, я увидел море. Несколько тысяч человек. Они стояли тихо, смотря на меня. Не с ликованием, а с ожиданием. Среди них я увидел знакомые лица — Лесков, Туманов, десятки других, с кем делил окопную грязь. Они стояли в первых рядах.

Тишина, когда я поднял руку, стала оглушительной. Все эти тысячи глаз смотрели на меня.

— Меня зовут Владимир Градов. Некоторые из вас знают меня как барона. Некоторые — как того, кто командовал под Тверью. А последние дни, наверное, слышали обо мне и другое. Что я мясник. Что я честолюбец. Что моя победа — на самом деле поражение. Что я — угроза.

Я сделал паузу, а люди молчали, ожидая продолжения.

— Я пришёл сюда не оправдываться, но чтобы сказать правду. И правда есть лишь одна. Враг, которого мы разбили — не бандиты, не кучка монстров. Это армия. Армия иного мира, ведомая существом, для которого наши жизни — лишь пища. И эта армия не уничтожена. Да, она отступила, но она готовится к новому удару. Более сильному. Более страшному.

Я видел, как по толпе пробежал ропот. Страх. Настоящий страх, а не наведённый газетами.

— Я говорил об этой угрозе, когда приехал в столицу. Мне не верили. Называли паникёром. Говорили: «сами разберёмся». Пока «разбирались» — пала Тверь. Погибли тысячи. Пока «разбирались» — мы с вашими сыновьями, мужьями, братьями стояли насмерть на подступах к городу. Мы остановили эту орду. Ценой немалой крови, но остановили.

Я вытащил из-за пояса смятую, засаленную газету с той самой карикатурой и швырнул её на мостовую.

— А теперь те, кто «разбирается», пишут вот это. Обвиняют тех, кто сражался, в кровожадности. Сомневаются в методах тех, кто сражался за вас. Шепчутся по углам, пока враг собирает силы для нового прыжка. Я спрашиваю вас: что важнее? Сплетни в газетах или жизни ваших детей?

Гул толпы стал громче. В нём уже слышались не страх, а злость. Солидарность.

— Я не прошу для себя ни наград, ни чинов. Мне они не нужны. Я требую одного — чтобы правда наконец была услышана на самом верху! Чтобы Совет Высших и вся империя, наконец, увидели врага настоящего, а не выдуманного в газетных статьях! Я требую официальной аудиенции перед Советом! Не чтобы оправдываться! Чтобы доложить обстановку! Чтобы потребовать действий, а не болтовни! Чтобы мобилизовать все силы, пока не стало слишком поздно!

Я почти кричал, и мои слова, вырвавшиеся из самой глубины души, били, как молот.

— Кто со мной⁈ Кто хочет, чтобы их голос был услышан⁈ Кто требует от власти не сплетен, а дел⁈

Тишина взорвалась.

Единый, мощный рёв, идущий от тысяч глоток:

— Градов! Градов! Долой клеветников! Правду!

Потом вперёд, к крыльцу, шагнул Лесков. За ним — другие офицеры. Они выстроились передо мной, повернувшись спиной ко мне, лицом к толпе, как живой щит. Жест был ясен: армия со мной.

Потом из толпы стали выходить люди. Старик в потрёпанном сюртуке, женщина с испуганным лицом, ремесленник с мозолистыми руками.

И в этот момент к площади подъехали кареты с гербами. Из них вышли не полицейские или дворцовая гвардия, как я ожидал, а придворные в ливреях. Они смотрели на эту бушующую толпу с плохо скрываемым ужасом. Один из них, старший, пробрался сквозь живой кордон офицеров ко мне. Его лицо было бледным.

— Барон Градов… Совет Высших… получил ваше обращение. Ввиду общественного резонанса… вам назначается аудиенция. Завтра в десять утра.

Он говорил тихо, но его слова, подхваченные теми, кто стоял рядом, понеслись по толпе. Рёв усилился, но теперь в нём слышалось ликование. Победа. Маленькая, но победа.

Я кивнул придворному, даже не глядя на него. Я смотрел на это море лиц. На Анастасию, которая стояла в стороне, у колонны собора, и смотрела на меня с гордостью и облегчением.

— Завтра, — сказал я, и мой голос прозвучал над стихающим гулом. — Завтра они нас услышат!

Я сошёл с крыльца, и толпа почтительно расступилась, образуя коридор. Люди протягивали руки, желая коснуться того, кто дал им голос. Я шёл, чувствуя тяжёлую ответственность.

Я вырвал эту аудиенцию силой, напугав Совет Высших возможным мятежом. Теперь нужно было сделать так, чтобы она стала не концом, а началом настоящей войны за спасение империи.

И враг в этой войне был не только в разломах. Он сидел в позолоченных креслах в самом сердце столицы. И завтра мне предстояло посмотреть ему в глаза.

Глава 12

Тяжелые решения

Альберт Игнатьев наблюдал за развитием событий из своего кабинета в Дворянском ведомстве, как шахматист наблюдает за особенно сложной партией. За окном уже третьи сутки стояла, гудела и время от времени предпринимала робкие попытки наступления так называемая забастовка.

Сначала это были просто собрания. Потом — палатки. Потом — баррикады из бочек и досок. Смешно.

«Сергей Сергеевич Бронин. Бывший учитель, ныне — председатель Гражданского совета. Головастик, возомнивший себя лидером. Думает, что его речи о „правах“ и „справедливости“ могут что-то изменить, — Альберт усмехнулся про себя. — Как трогательно. Его авторитет — единственная скрепка, которая держит эту кучу барахла от немедленного распада. Уберём скрепку — рассыплется и барахло».