Александр Майборода – Святополк Окаянный (страница 10)

Святополк долго молча сидел над потухшим огнем, зачарованный представившимися ему видениями. Его никто не трогал. И в хижине, казалось, было пусто. Наконец, Святополк встал и направился к выходу.

За порогом его остановила Любава. Уцепившись за его руку, она тревожно спросила:

– Суд сказал тебе твою судьбу?

Святополк скупо промолвил:

– Сказал.

– И что же сказал?

– Все! – тряхнул головой Святополк. – Но об этом говорить нельзя. Сама знаешь.

– И все-таки! – настаивала Любава. – Хотя бы Великим князем будешь?

– Буду, – неохотно сознался Святополк. – Будет у меня трое верных слуг. Один из них будет обладать чудесными способностями, и пока он будет рядом со мной, у меня будет все хорошо. Но будет много крови. Очень много крови, и многие умрут, хотя не по моей вине, но в этом винить будут меня.

Опасаясь сказать лишнее, он резко оттолкнул руку девушки.

– Любава, отстань, сама же знаешь, что мне ничего говорить нельзя. Будущее изменчиво, и оно мстит тем, кто не умеет молчать.

Любава обиженно протянула:

– Подумаешь… Если я захочу узнать, то сама спрошу.

– Вот и спроси, – посоветовал Святополк. – А мне дай дорогу.

Любава удивилась:

– А разве ты ко мне не пойдешь?

Святополк искоса взглянул на нее. Из окошка на девушку падал синий свет, который высвечивал сквозь тонкую рубаху ее гибкое тело, волнующую дух развилку лона, стройные ноги. Ее глаза смотрели бездонными колодцами, во тьме которых трепетал далекий огонек. Огонек трепетал, грозя разгореться в пожар.

В уме юноши невольно возникли сладострастные картины проведенных ночей с девушкой. Он почувствовал, как по его телу пробежал жар и дрожь нетерпения. Он прикоснулся к девушке и почувствовал упругое горячее тело и острые соски на груди.

Но багровая луна показалась в щелях крыши хижины, и тут же картины любви сменилась другими картинами, мерзкими и тошнотворными. Теперь юноша видел мертвые разрубленные тела; и головы, лежащие отдельно от тел; и вспоротые животы с бело-синими узлами человеческих внутренностей. И реки крови.

Святополк невольно задрожал, и загоревшееся в его глазах желание потухло, как огонь залитый дождем.

– Нет, – сказал он с печалью в голосе. – Не пойду.

Любава, только что видевшая в глазах любимого огонь желания и не понявшая причин внезапного холода, обиженно всхлипнула.

– Ты меня разлюбил?

Святополк сделал движение, чтобы обнять ее, но тут же испуганно отпрянул и рассудительно проговорил:

– Нет, Любава, я тебя не разлюбил. Но мне необходимо подумать над тем, что я узнал только что. Это очень важно. Я завтра приду, – пообещал он.

– Завтра ты уедешь в Киев, – напомнила обиженная Любава и исчезла в темноте.

Ночью Святополк спал тревожно, однако, проснувшись утром, он так и не мог вспомнить, что ему снилось.

Так как за окном было еще темно, Святополк некоторое время лежал в постели и, размышляя, смотрел в темный потолок. От сна оставалось только ощущение тревоги. Наконец, он сообразил, что его так сильно встревожило. Если старуха-колдунья смогла для него открыть его судьбу, то то же самое она может сделать и для других. А когда чужой знает о твоей судьбе, это очень опасно.

И когда рассвело, Святополк встал с твердым намерением.

Явившемуся к нему с утренним докладом воеводе Свенельду Святополк хмуро приказал:

– В хижине, в дальнем углу двора, живет старуха. Она колдунья. Чтобы не случилось неприятностей, надо посадить ее в подвал под замок. Кормить и поить сытно, но разговаривать с другими не давать.

Свенельд удивился.

– Я хорошо знаю княжеский двор и всех его жителей. Нет у нас никакой старухи.

Святополк упрямо поджал губы.

– И все же – проверь.

Через час Свенельд вернулся с докладом.

– Князь, не нашли мы никакой старухи. Откуда ты слышал про колдунью?

Святополк, не желая выдавать Любаву, пробормотал что-то неопределенное:

– Так, приснилась какая-то дрянь…

Да и что говорить о колдунье, если ее след уже простыл.

Глава 5

Киев стоит на крутой горе. Стоит высоко, подальше от черных людей и связанных с ними неприятностей.

Здесь, на горе, киевские князья чувствуют себя богами. С высокого крыльца двухъярусного терема, увенчанного трезубцем, Рюриковичи судят своих рабов, которыми считают всех аборигенов. С преданной дружиною думают об устройстве земском, о войнах, о том, как больше получить дани с покоренных народов.

Княжеский трезубец, изображенный на гербе великого князя, хорошее орудие лова, – кого он пронзает, тому уж не уйти от князя.

Мрачно в этом гнезде стервятников днем. А ночью еще страшнее. Как только земля покрывается тьмой, кроваво-красными сполохами озаряется гора. Это княжеский двор освещается кострами караульных гридней и ярким светом из окон дворца. Там же, куда не падает свет, царит тьма, и чудится, что души безвинно убиенных глядят из этих теней черными провалами. Тут пахнет землей, плесенью и кровью.

С наступлением темноты в княжьем тереме становится весело. Пирует дружина: визжит музыка; кривляются скоморохи, обряженные бабами; собаки грызутся из-за костей; гудят пьяные голоса.

Длинный деревянный стол уставлен кувшинами и чашами с медовухой и греческим вином. Горами лежат жареное мясо и рыба, и яблоки, и все плоды земли Русской.

Во главе стола сидит Великий князь Владимир. Он широк в плечах. Бледное длинное лицо заросло бородой, в которой застряли крошки хлеба. На нем вышитая золотом одежда. Свечи мерцающими огнями поблескивают на золоте и бросают красные тени на лицо князя.

По правую сторону Великого князя сидит его верный друг, воевода Добрыня. Многое повидал на своем веку воевода. Бог уберег его от злой стрелы и лихого меча. Воевода грузен и широк, как кадка с добрым вином. На голове воеводы осталось мало волос, и только седая прядь спадает на могучее плечо, сливаясь, как робкий ручей, с рыжей бородой. Воевода, желая казаться моложе, моет бороду в хне. По рыжей скуле воеводы пролегла, как по весенней целине, бледно-неживая борозда, – шрам полученный им в одном из сражений. Шрам тянул левый глаз вниз, придавая лицу свирепое выражение. Разговаривая с воеводой, его собеседники невольно прятали глаза в сторону.

По другую сторону сидит Святополк. Он тих и угрюм, как река, вьющаяся среди светлого березового леса в спокойную погоду.

Святополк беспокоится – отчим так до сих пор и не сказал ему, зачем позвал к себе.

А Владимир исподволь бросает на пасынка неприязненные взгляды. Не любит Владимир пасынка, а вынужден привечать. А не любит, потому что мерещится ему пасынок напоминанием давнего греха с Юлией.

Хорошо помнил свою вину перед братом Владимир. Виноват он был и по законам человеческим, и по законам Божьим, и потому, когда у наложницы родился сын, он оставил его жить и даже объявил его своим сыном. Не предпринимал он никаких мер и позже, когда родились законные сыновья, так как видел мальчика больше больным, чем здоровым. Он надеялся, что сын убитого брата сам умрет.

Но хилый мальчишка с невероятным, доходящим до остервенения упорством цеплялся за жизнь. Так он, болезненный и хлипкий, и дожил до этого дня. На вид он был кроток и смирен, хотя имя имел грозное.

Но Владимир не забывал, что в тихом омуте черти водятся. Правда, какие окаянные черти водились в тихом омуте пасынковой души, ему приходилось только догадываться.

Несмотря на все опасения и нелюбовь, Владимир нелюбимого пасынка внешне особенно не ущемлял, хотя и постоянно помнил, что по праву стол в Киеве принадлежит Святополку.

Пока же Владимир отправил пасынка в Туров с малой дружиной, оставшейся от его отца Ярополка. Но без присмотра не оставлял. Рядом со Святополком постоянно были его соглядатаи, которые докладывали о его каждом шаге. Соглядатаи докладывали, что Святополк к воинскому делу был неспособен, в поле ходить боялся и охотнее склонялся к чтению старинных свитков и книг, и потому, радующийся таким вестям, Владимир в конце концов уверился, что когда придет время, то Святополк не станет соперником его родным сыновьям.

А больше всего из детей Владимир выделял Бориса и Глеба – сыновей от бойкой чернявой жены болгарки. Борис и Глеб были единоутробными братьями и походили друг на друга, как две капли воды. Однако Владимир все же больше любил Бориса. Близнецы только внешне казались похожими, на самом деле Борис был бойчее Глеба и командовал им. Это и нравилось князю, любившему смелых, отчаянных людей, каким был его отец. Да и сам он был не смиренный монах.

Любя Бориса, Владимир старался держать его поближе к себе и своей дружине, хотя тот и был еще малолетним отроком. Владимир прочил, что, когда умрет он, сильная дружина достанется Борису, а с дружиной перейдет ему по наследству и Великий стол в Киеве.

Глеба же, который брату во всем был потатчик, чтобы не смущал глаз и не путался под ногами, Владимир отправил в Муром.

Из родных сыновей первым по старшинству шел Изяслав от жены Рогнеды. Спокойный, рассудительный и смелый. Владимир отлично помнил, как он пришел заступиться за мать, которая из ревности покушалась на жизнь князя.

Думая над судьбой Изяслава, Владимир сразу вспомнил Новгород, – ушлые там мужики, своевольные, все о мошне своей думают, а уж простодушного князя обведут вокруг пальца и в веревку совьют, а веревкой этой подпояшутся. Его самого все время подстрекали сначала против отца, затем против братьев. Хитрые в Новгороде мужики, но и на них узда найдется, – прямой и смелый Изяслав будет для них хорошим хозяином и опорой Борису.